– Привет, девочка, я здесь. Доброе утро в этот день 13 февраля, день Элоизы, в честь благословенной бенедиктинской отшельницы, умершей, я не помню когда.

Вера улыбнулась и вырвала листок из календаря. Его подарил ей Андре.

– Ты поставила меня в затруднительное положение с той пешкой, знаешь? — продолжил он.
– Я весь день думал о контрходе и наконец придумал: слон на e7. Хотел бы я быть там, чтобы увидеть твое лицо. Надо выпить, чтобы отпраздновать. Присоединишься?

– Для меня еще рано.

– Алкоголь убивает медленно, но какая разница, я не тороплюсь, — говорил некий Куртлен. Я тебе рассказывал, что мой врач — старый ворчун, который живет в городе — сказал мне, что с моими проблемами с сердцем я рискую умереть с бутылкой в руке? Но если я перестану пить, что мне останется?.

– А мне, если тебя не будет рядом, чтобы составить мне компанию?.

– Не волнуйся, я еще не ушел, тебе придется терпеть меня еще некоторое время. Давай, будь здорова, девочка....

Вера услышала щелчок, Андре, должно быть, чокнулся о деревянный стол. Девушка переместила черного коня, на который указал ей мужчина.

Это была не оригинальная фигура – она, должно быть, упала и закатилась между досками пола, потому что ее уже не было видно, – а пробка от бутылки вина, вырезанная ножом и почерневшая от пепла. Она улыбнулась. Ее противник думал, что сделал хороший ход, но она уже придумала следующий и наверняка поставила бы его в затруднительное положение. Когда мужчина спросил, как она ответит, она все равно притворилась раздраженной: - Я должна подумать.

– Хорошо... Но на этот раз лучше пусть выиграю я. Напомню тебе, что писал Хемингуэй: - Человек не создан для поражения. Человека можно уничтожить...

– ...но не победить, - – с удовольствием закончила она.

– Старик и море» была одной из книг, которые Андре листал, когда приходил к ней в гости. И он имел привычку цитировать своих любимых авторов при каждом удобном случае. Вера подошла к столу, чтобы забрать утреннюю находку, и вернулась на место.

– Кстати, ты знаешь некую Софию Энричз?.

– Звучит как местное имя, но нет, я никогда не слышал о ней. Еще одна выжившая после кораблекрушения? Она хотя бы сексуальная?.

– Писательница. Я случайно нашла ее книгу, Девушка из тени, в бывшей пекарне, рядом с дровяной печью. Там были еще носовые платки и контейнеры для еды. Как будто кто-то провел там ночь.

Вера услышала потрескивание, прежде чем снова раздался голос Старого Медведя: - О чем она?.

– Судя по обложке, это триллер, история о похищении. Я не понимаю, почему она там оказалась. То есть, ни один потерпевший кораблекрушение не остановился бы в углу пекарни при минус восьми градусах, чтобы читать и есть на полу. Чем больше я думаю, тем больше это мне кажется странным.

– Знаешь, иногда одиночество приводит к безумию. Ты мне конечно не поверишь, но однажды я встретил китобоя, который....

Нет, она ему не верила, но осталась сидеть ошеломленная, локтями на столе и лицом в ладонях, слушая эти выдуманные анекдоты, хотя он и утверждал, что они правдивы. Как мог лесоруб, который никогда не выезжал из этих мест, встретить китобоя или капитана подводной лодки, бороздившей океаны? Психиатр, которым она была в прошлом, классифицировал бы его как мифомана: Андре любил жить чужими историями, историями Мелвилла, Жюля Верна и многих других. Но теперь женщина, которой она стала, любила его голос и его способность втягивать ее в свой мир. В конце концов, только рассказы и воображение могли унести ее далеко отсюда в этот момент.

Через более часа она прервала связь. Ее взгляд померкнул, когда он остановился на фотографии блондинки, прикрепленной к боковой стороне радиостанции CB. Эмили улыбалась ей, как всегда, и Вера ответила ей улыбкой. Но улыбка была полна бесконечной печали.

– Давай, давай, не сдавайся, — повторила она вслух, наконец наливая себе два пальца водки.

На одной из двух чугунных плит она поставила нагреваться воду, чтобы помыться, а на другую — кастрюлю, в которую высыпала банку белого супа с фрикадельками. Она ела один раз в день, и с тех пор, как приехала, похудела, наверное, килограммов на пять от всех этих прогулок, переноски канистр и тяжелых дней на стройке. Она стала кожа да кости. Она даже не помнила, как выглядела до того, как ее жизнь рухнула, как карточный домик.

Было почти девять, когда, затопив печь на ночь, она укуталась потеплее и рискнула выйти на улицу: туалет возвышался в сарае рядом с запасом дров.

Между четырьмя досками и под наскоро устроенной крышей она помочилась, не прикасаясь к замерзшему унитазу. Затем она поспешила вернуться и легла на кровать, укутавшись в толстое шерстяное одеяло. Комната была всего пять квадратных метров, но по крайней мере она не спала на другой стороне стены, в помещении, которое уже служило гостиной и кухней. К тому же кровать была удобной. Она прислонила картон к окошку, выходящему на улицу. Конечно, ни одна живая душа не могла ее увидеть, но сама мысль о том, что ее могут наблюдать из окна, пока она спит, мучила ее.