– Пальцами, – шепчу я. – Я… Я трогала себя пальцами. Представляла, что это ты.

– Умница, – в его голосе сплошное наслаждение. – И сколько раз?

– Не считала.

– Плохо, пташка. Надо было считать. Чтобы я знал, сколько должна будешь. Каждый твой оргазм без меня – ты мне должна. С процентами. Сегодня будешь отрабатывать.

Боже. От его слов внутри всё сжимается в новом, диком спазме. Эта собственническая пошлость, эта тёмная, извращённая бухгалтерия – она заводит до дрожи.

– А ты? – выдыхаю я, пытаясь хоть как-то вернуть контроль. – Ты думал обо мне?

– Каждую ночь, пташка, – его голос становится ниже, хриплее. – Каждую, блядь, ночь.

Самир набрасывается с поцелуем, продолжая ласкать пальцами. Его губы двигаются по моим медленно, собирая каждый мой вздох, каждый стон, каждое «Самир», которое срывается с губ.

Моё тело – сплошной оголённый нерв. Я чувствую всё. Каждое движение его пальцев. Каждое дуновение воздуха на разгорячённой коже.

Каждое биение мужского сердца, которое отдаётся в мою грудь.

И его губы. Боже, его губы. Они не отрываются от меня. Целуют, ласкают, гладят.

Я чувствую себя в центре урагана – но ураган этот нежный. Он держит меня, не даёт упасть, не даёт разбиться.

– Никто, блядь, и никогда, – рычит Самир прямо в мои губы. – Никто, кроме меня, тебя касаться не будет. Только со мной будешь кончать. Поняла?

– Да!

Я выкрикиваю это, когда его пальцы усиливают напор. Внутри всё сжимается в тугой, раскалённый шар.

– Давай, пташка. Кончай для меня.

И я кончаю. Срываюсь в пропасть без страховки. Внутри всё взрывается.

Каждая клетка моего тела становится маленьким солнцем, которое вспыхивает и гаснет.

Остаётся только чистое, абсолютное, бесконечное удовольствие.

Меня разрывает на части – и собирает заново. Снова и снова, в такт пульсациям, которые всё не заканчиваются.

А сквозь эту бурю, сквозь этот ураган, сквозь эту бесконечность удовольствия я вижу глаза Самира.

И в них – огонь. Дикое, тёмное, всепоглощающее пламя, которое выжигает всё на своём пути.

Но в этом огне – не только голод. Не только похоть. Не только собственничество.

Там – удовольствие. Чистое, абсолютное удовольствие от того, что он видит. От того, что он делает это со мной.

От того, что я кончаю – для него, из-за него, благодаря ему. Ему нравится знать, как он на меня влияет.

И эта мысль пронзает меня новой волной тепла сквозь пелену оргазма.

Это не только про секс. Это про его желание, чтобы мне было хорошо. Про его потребность знать, что я нуждаюсь в нём.

И это про то, что я для него важна.

Я долго лежу под мужчиной, дрожа от пережитого. Тело – ватное, тёплое, невесомое.

Дышу часто-часто, никак не могу отдышаться. А Самир смотрит на меня, наслаждается моим видом.

– Пиздец как скучал по этому, – ухмыляется он. – Больше всего этого не хватало.

– Не нормальной еды? Не свободы? – внутри разливается пузырчастое счастье. – А меня?

– Твоего выражения лица после оргазма.

– Значит, меня.

Делаю я вывод и довольно улыбаюсь. Барс закатывает глаза. Но не спорит. А я счастливо улыбаюсь, потому что вижу. Вижу всё.

Пусть он не признаётся. Пусть он рычит, закатывает глаза и прячет чувства за пошлостями.

Но я ведь чувствую его отношение ко мне. Это совсем не тот Барс, который пугал меня в тюремной камере.

Он стал внимательнее. Нежнее. Даже когда рычит и цедит сквозь зубы – я чувствую эту нежность.

Мне вспоминаются слова Марго, что такие мужчины не меняются. И ведь она права – наверное, в каком-то смысле.

Самир не станет вдруг сюсюкаться и признаваться в любви при луне. Не станет писать стихи и дарить цветы. Это не его.

Но я и не хочу его менять насильно. Зачем? Мне нужен он – настоящий.

И если Самир не может пока признаться в любви словами – пусть. Мне не обязательно их слышать.

Потому что в его глазах я вижу куда больше, чем в любых словах.

Я поднимаю руку и веду пальчиками по его шее. Кожа под моими пальцами – горячая, чуть влажная.

Самир прикрывает глаза на секунду. Совсем чуть-чуть. Но я замечаю. Я замечаю, как он расслабляется от моих прикосновений.