Шрифт:
Мне не по себе. Тревога бьёт по нервам, оседая в каждой клеточки. Становится физически плохо.
А после… Злость мужчины словно растворяется. Он ухмыляется с тихим смешком. На его лице появляется лишь нотка какого-то презрения и раздражения.
– А втирала мне, что особенная, – уголок его губ дёргается. – Угрожала, что хуй меня оставишь.
– Ох, боже. Самир! Я не…
Я мотаю головой, делаю несколько неуверенных шагов к нему. Лёд в животе сменяется новой волной – горячей, панической.
Я вспоминаю историю Самира. Как с ним обращались, как постоянно предавали и бросали.
Он был маленьким, ненужным никому мальчишкой. Потом он вырос, стал силой, стал стеной.
Но эта старая боль, это знание, что все, кто подходит близко, в конце концов, поворачиваются спиной… Оно осталось. Сидит глубоко.
И Самир… Он сейчас думает, что я так же его бросаю. Что я вру, как все. Что все эти дни, все эти безумные, жаркие, хрупкие моменты ничего для меня не значили.
В глазах резко печёт, но слёзы не текут – они замирают где-то внутри, образуя тяжёлый, солёный ком в горле.
Я не думаю. Двигаюсь на автопилоте, на каком-то отчаянном, животном порыве.
Несколько быстрых шагов – и я перед мужчиной. Поднимаюсь на носочки. Ладони прижимаются к его щекам.
Мне так больно и страшно. Больно от его молчаливого обвинения, страшно от того, что он всё не так понял.
Разве он не видит? Не видит, как мне плохо? Как от каждой произнесённой мною фразы у меня внутри всё рвётся и кровоточит?
– Отъебись, пташка, – цедит он. – Или я сам отодвину.
– Не отодвинешь, – я мотаю головой. – Потому что не будешь мне больно делать. И я тебе не буду!
– Дохуя на себя берёшь. Ты не в состоянии мне сделать больно. Ты просто…
– Самир Тарнаев! Замолчи! И не говори ничего, что меня обидит сейчас. Иначе… Я… Снова что-то взорву! Придумаю как!
Напряжение внутри меня достигает пика. Мне страшно от того, какие болезненные слова может сказать Самир.
Как вновь сделает больно, уничтожит, оттолкнёт.
Я этого не переживу. Я слишком ранима. Слишком открыта. И я… Я слишком люблю его.
– Пожалуйста, – я тянусь ещё ближе, почти не чувствуя опоры под ногами. – Самир, я прошу тебя. Просто поговори со мной прямо, ладно?
– Прямо, блядь? – он скалится, и моя подушечка касается холодного, неподвижного уголка его губ. – Тебе не понравится то, что я скажу прямо.
– Ну тогда меня послушай!
Во мне всё бурлит. Я готовилась к этому. Долгие, бесконечные дни, пока он был за решёткой, а я – в своей старой жизни, которая уже не казалась своей.
Я прокручивала этот разговор в голове тысячу раз. Подбирала слова. Глотала слёзы. Не спала ночами.
Я думала, что готова. Что продумала всё. Но сейчас, под этим тяжёлым, недоверчивым взглядом, вся моя подготовка рассыпается в прах.
Но я так больше не могу.
– Самир, я не хочу ничего заканчивать, – шепчу я. – Я не хочу тебя терять. Ты… Ты невероятно важен для меня.
– Раздвоение личности пошло, пташка? – зло цедит он. – Разную хуйню толкаешь мне.
– Нет. Одинаковую. Я… Пожалуйста, только не рычи сейчас, ладно? Я собираюсь признаться в том, что люблю тебя. И для меня важно, чтобы ты не разбил в этот момент моё сердце.
Глава 60.1
Признание выходит рвано. Это так чертовски страшно. Страшнее, чем стоять в темноте под его взглядом в первый раз.
Потому что сейчас я вручаю ему не тело. Я вручаю ему самую хрупкую, самую глупую, самую незащищённую часть себя.
То самое место под рёбрами, где теперь живёт его имя, его запах, его смех и его злость.
Я протягиваю хрупкое сердце грубому бандиту.
Я смотрю на него, и тревога пульсирует у меня в висках тяжёлым, глухим гулом.
Я чувствую, как подёргиваются его желваки под моей ладонью. А потом… Потом это движение замедляется. Стихает.
Напряжение, которым был налит каждый мускул его тела, начинает таять. Я чувствую это своими пальцами.
– Ну? – он усмехается мягче. – Давай.
– Что? – я хлопаю ресницами, совершенно теряясь.
Мой мозг, который только что работал на пределе, анализируя каждую его микродвижение на предмет угрозы, сейчас даёт сбой.
Давай? Что давай?
«Давай проваливай отсюда к чёртовой матери»?
«Давай заканчивай этот дурацкий спектакль»?
Или… Нет, не может быть. Он не настолько… Прямой. Хотя, стоп. Это же Самир. Он всегда предельно прям.
«Давай мне, раз любишь»?
Боже, я снова всё испортила. Я начала не с того конца. Надо было сначала объяснить про всё остальное, а признание оставить на сладкое, как вишенку на торте.