Я дважды отвозила Даньеля к психологу и ждала, пока окончится сеанс. В первый раз мы поехали после сеанса в кафе, а потом — в кино, однако во второй раз папа не захотел слушать никаких отговорок и настоял, чтобы мы поужинали у него. Он приготовил запеченное каре ягненка, а на десерт предложил семифредо [17] . На следующий день у меня были лекции, и вместо того, чтобы отправить Даньеля домой на автобусе, я позвонила его дяде и спросила, можно ли парню остаться ночевать у моего папы, в комнате возле прихожей. Потом я бы отвезла его назад, когда снова поеду в угодье. Именно на это, по словам моего переводчика, дядя и согласился.

Даньель выбрал фильм, действие которого разворачивалось в космосе в каком-то необозримом будущем, когда человек, окончательно погубив голубой шарик, на котором жил, искал альтернативную планету, где он мог бы поселиться. Космические баталии развернулись вокруг ценнейших природных ресурсов — воды и песка, а главными персонажами были подросток и его удивительной красоты мать. Между ними существовала тесная привязанность. В одной сцене сын спасал мать от надвигающейся опасности, в другой она, проявив смекалку, вырвала его из когтей врага. Фильм оказался ужасно длинным, но я стойко досмотрела его до конца, поскольку кино выбирал Даньель. Я подозревала, что его очаровала исполнительница главной роли. Честно говоря, актриса, которая играла мать, поразительно походила на мою маму в молодости.

Фильм шел на английском с исландскими субтитрами, и я беспокоилась, что Даньель не все понимает, но диалогов, к счастью, было немного. А вот звучавшая на полную мощность музыка занимала в картине важное место. Пока кадры сменяли друг друга, мне удалось несколько раз абстрагироваться от сюжета, чем я и воспользовалась, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги по разведению сада. Бесцветность на экране навеяла мне мысли о траве, и я приняла решение расширить лужайку и выровнять ее, чтобы получилось футбольное поле.

Во время перерыва я столкнулась с Кляйнгюром и Видаром. Я заметила, что Кляйнгюр вопросительно смотрит на два ведерка с попкорном у меня в руках. Я представила ему моего подопечного, который, правда, едва поднял глаза от мобильника. В последние недели я нечасто вижусь со своими коллегами-преподавателями, поскольку появляюсь в университете, только когда у меня есть лекции, по окончании которых я ухожу. Кляйнгюр заметил, что давненько не видит меня в буфете. Он сообщил мне, что на кафедре лингвистики факультета исландской филологии обсуждалась идея собрать группу трекинга с тем, чтобы летом покорить горы, названия которых, по мнению келыпоманов, имеют кельтское происхождение: Эсья, Гекла, Катла, Глаума, Герпир и Ок — перечислил Кляйнгюр.

В конце концов пришли к соглашению сосредоточиться на горах на букву h. «На Геклу [18] , конечно, подниматься запрещено по причине нависшей угрозы извержения, — пояснил он, — но в списке есть еще Хельгафедль, Хабнарфьядль, Хердюбрейд, Хаврадальстиндюр, Хаврафедль, Халаскоугафьядль, Хатльбьяртнарстадатиндюр, Хаттфедль, Хестфьядль и Хрутфедль».

На обратном пути мой подопечный рассказывает мне, что во сне он видел, будто тонет.

— Мне снилось, — говорит парень, сидя бок о бок со мной в машине, — будто меня затягивает на дно и я слышу людские голоса, но слов различить не могу, потому что вода накрыла меня с головой и они до меня не доходят.

— Ты не будешь чувствовать себя так всегда, — успокаиваю я. — Тебе станет легче.

— Я все равно не рассказываю психологу все, что думаю. Не говорю обо всем, что происходило в пути.

Он колеблется.

— Девочкам было еще труднее. Обо мне заботился дядя, а у них вообще никого не было, и они не справились.

Потом он интересуется, почему у меня нет детей.

Отвечаю ему, что это не то чтобы мой выбор, просто так вышло.

— Значит, ты не имеешь ничего против детей?

Я улыбаюсь:

— Нет, конечно.

Внезапно мне в голову приходит слово omalga — «не умеющий говорить». Если бы у меня был сын, как у моей сестры Бетти, то, вполне вероятно, его первым воспоминанием обо мне стало бы то, как я записываю его слова. Он бы произносил: кошечка, упал, привет, а я бы брала бумагу и ручку и записывала существительные, глаголы, междометия. А став подростком, сын обвинил бы меня в том, что для меня он был предметом исследования: я, дескать, нашел в Сети записи того, как ты цитируешь меня в своих лекциях, а аудитория покатывается со смеху.

— Но дело ведь не в том, что ты не веришь в будущее?

Я гляжу на своего подопечного. Он сидит в куртке и шапке и смотрит прямо перед собой на дорогу.

Отвечаю не сразу, обдумывая слова.

Мне сказать, что у него есть будущее? Или что я верю в него? Вместо этого говорю, что все будет хорошо. И добавляю:

— Не беспокойся.

Он глядит на меня.

— Иногда мне кажется, что, поскольку я беженец, значит, я в чем-то провинился.

Мы едем через горный перевал, когда я слышу, как он произносит: