– Признать себя виновным – это еще хуже, чем получить обвинительный вердикт от жюри присяжных, – добавляет Пафко. – Вот это я как раз и назвал бы незаконным действием.

Гордость. Самолюбие. Желание создать о себе благоприятное впечатление. Все это Стерн видел и слышал множество раз. Но это всегда бессмысленно.

– Могу я спросить, Сэнди? – подает голос Донателла. – Этот новый процесс – когда он состоится?

– Может, месяцев через шесть. В общем, в течение года.

При этом ответе глаза Донателлы снова загораются – почти так же, как при мысли о том, что Иннис окажется в тюремной камере.

– А вы и Марта будете меня защищать? – в свою очередь интересуется Кирил.

Стерн ждал этого вопроса. Он делает небольшую паузу перед тем, как ответить.

– Нет, Кирил, – говорит он. – Если я буду честным с самим собой, мне придется признать, что это дело с самого начала было чисто физически мне уже не по силам. Я вроде старого мула, который мечтает только о том, чтобы вернуться обратно в стойло. Я обещал Марте и самому себе, что этот процесс станет для меня последним. И так и будет. Для меня огромная честь представлять ваши интересы, но в этой стране полно замечательных юристов. Мы подберем вам прекрасного защитника. Кстати, смена адвоката может отложить повторное разбирательство на куда более долгий срок – если, конечно, вас это устраивает.

Хотя Стерн до сих пор не задумывался об этом, отмена обвинения в убийстве и сведение противостояния с федеральным прокурором и его людьми к ничьей – это результат, который можно считать весьма достойным завершением долгой и успешной карьеры. Когда адвокату удается добиться того, что его клиент избегает тюрьмы, это всегда исход, который с полным основанием можно рассматривать как победу.

Кирил напряженно размышляет. Сейчас он, пожалуй, выглядит куда более сосредоточенным, чем когда-либо в течение нескольких последних недель.

– Сэнди, мой дорогой друг, совершенно не очевидно, что на следующем процессе все сложится для меня лучше, чем на этом. Если судебное рассмотрение дела продолжится, как судья объяснит внезапный отказ от обвинения в убийстве?

– Судья просто скажет, что это обвинение присяжные больше не должны учитывать и что им не следует принимать во внимание какие-либо доказательства на этот счет. Но, Кирил, ее слова, конечно же, не смогут вычеркнуть из памяти членов жюри рыдающих родственников погибших. Да и кому такое под силу?

– Значит, она тем самым скажет присяжным, что представители обвинения – лжецы?

– Никто никогда не знает наверняка, к каким выводам могут прийти присяжные в такой ситуации. Скорее всего, они решат, что у обвинения что-то не сложи-лось.

– А разве не было бы лучше, чтобы присяжные продолжили рассмотрение дела, зная, что прокуроры, которые всячески поносили меня как убийцу, оказались неправы?

Разумеется, это очень сложный и неоднозначный вопрос. Некоторые адвокаты защиты, которые считают, что поднаторели в определении настроений присяжных заседателей, в самом деле могли бы сделать вывод, что прежний состав присяжных будет снисходительнее к Кирилу, чем жюри, собранное для нового процесса. Но Стерн, однако, придерживается той точки зрения, что процессы по уголовным делам – вещь сиюминутная, имеющая краткосрочные горизонты. Адвокат действует, исходя из того, что он может сегодня сделать для того, чтобы его клиент остался на свободе. Ни у кого нет хрустального шара, помогающего предсказывать будущее. Вполне может случиться так, что через год Кирила вообще не будет на скамье подсудимых.

– По нашему мнению, Кирил, продолжение процесса тоже таит в себе много рисков. Все может сложиться как угодно. Может случиться и так, что присяжные сконцентрируются на оставшихся пунктах обвинения и вынесут по ним обвинительный вердикт. Невозможно предугадать, как именно люди, не обладающие юридическими знаниями и по сути посторонние, истолкуют ту или иную ситуацию.

Кирил кивает, еще какое-то время раздумывает, а затем говорит:

– Я думаю, что лучше продолжить.

Донателла не может сдержать своего отчаяния.

– О Кирил! – восклицает она и поворачивается к Стерну и Марте: – Вот уже сорок лет он действует так, как будто положение нобелевского лауреата дает ему право верить во все, что его устраивает.

Донателла преувеличенно громко цокает языком и закрывает глаза. Ее муж явно не впервые слышит от супруги эти слова.

– Ты можешь представить какое-то конкретное возражение? – спрашивает он.

– Конечно, могу. Ты что же, в самом деле считаешь, что разбираешься в ситуации лучше, чем твои юристы?

– Почему бы и нет? Я клиент. Это мое право.

Кирил смотрит на Стерна и Марту в ожидании поддержки. Но Донателла не собирается успокаиваться.

– Твое право? – с возмущением повторяет она. – Сэнди, разве нет пословицы про тех, кто пытается выступать в качестве собственного адвоката?

Стерн предпочитает не отвечать.

– Значит, по-твоему, я дурак? – возмущенно осведомляется Кирил.

Судя по всему, супруги затронули одну из самых болезненных тем, омрачавших их брак долгие годы. Похоже, Донателла не в первый раз оскорбляет супруга подобным образом, а он, по-видимому, всегда реагирует на это с негодованием.