Это звучало так, будто он снова пытался меня уязвить. Я не понимала. Дарис снова стал обходить меня по кругу, как охотящийся кот, и у меня волосы на затылке зашевелились. Я должна была быть ему благодарна: он позаботился обо мне, принес мне цветов, и книг, и даже притащил эту большую металлическую лохань, в которой я могла бы мыть волосы и даже, наверно, принимать ванну. Он окружал меня уютом.

И обвинял.

Глупости какие!

— Ты так говоришь, будто это я решила не входить в советы, — возмутилась я, наконец.

— Нет, — мягко согласился он, подходя ко мне со спины. Мне показалось, что я сказала то, что ему понравилось. Я почему-то не могла заставить себя обернуться, но хотя бы встала. — Ты — только лишь очередная жертва этих ваших Виан Кали. Ты и тысячи других. Следствие глупой и недальновидной политики тех, кто печется о сохранении культуры и о расплывчатой чести больше, чем о людях.

Дарис подошел ко мне вплотную, и я услышала, как падают на пол книги. Спине стало горячо, когда он приобнял меня за плечи. Я вздрогнула, но не отстранилась, сама не понимая, почему. Даже через слой ткани его прикосновение отозвалось сладостью, и это испугало меня даже больше, чем его неожиданная близость. От него моя реакция, впрочем, не укрылась:

— Боишься меня? Илиана… — Он наклонился к моему уху. По телу будто проходили разряды молний — от его мерно движущихся рук и ниже. — Тебе нечего бояться. Теперь ты больше не часть варварских Пурпурных земель. Теперь я защищу тебя.

— И зачем тогда это? Если не спрашиваешь меня? Я хочу вернуться домой! — Слова сами вырвались, как ни пыталась я сдержаться и не ответить на его размышления о нашей чести.

— Твой дом теперь будет в Желтых землях, — медленно проговорил Дарис, поглаживая мои плечи. Я ощущала его дыхание в волосах: теплое, тяжелое, гипнотическое.

— Дарис, — повернулась я к нему. Он не отодвинулся. Я смотрела в его расширенные от возбуждения зрачки, и меня окатывал липкий ужас — волна за волной, а за этим ужасом свилось тугими кольцами постыдное предвкушение. Дарис не был сейчас одержим, и все же…

— Да, — выдохнул он.

Я вспомнила Келлфера. Вспомнила, как он поднял меня над собой, и как улыбнулся одними глазами. Как я хотела остаться тогда с ним. Сейчас это воспоминание блекло. Такие похожие глаза!..

Навернулись слезы беспомощности. «Я приказываю, чтобы ты получала удовольствие от моих прикосновений, моя Илиана». Я все понимала. Правда, понимала. Но то, как он мягко проводил пальцами от плеч до запястий, и снова поднимался вверх, было сродни наркотику. Все как он приказал — каждое прикосновение будто гладило не кожу, а то, что под ней — я бы никогда не разорвала этот контакт по своей воле.

Он понимает? Понимает?!

Я прочистила горло:

— Ты помнишь, что приказал мне, когда… — я позорно запнулась на фразе, которую хотела произнести почти небрежно, — насиловал меня у реки?

Дарис сжал пальцы так, что мне стало больно. И, Свет мне помоги, и эта боль отозвалась во мне острой сладостью.

— Нет.

Я знала, что он лгал. Как он мог мне в этом лгать!

— Ты помнишь! — вырвалась я из его рук. Тут же стало легче дышать. — Отмени приказ.

— Я не могу отменить приказ, если не помню его, — усмехнулся Дарис. — Я был не в себе, помнишь? Ты меня тогда очаровала.

Я швырнула в него книгу. Он, смеясь, легко увернулся, а потом укоряюще покачал головой:

— Илиана…

— Ты все помнишь! — вскрикнула я еще раз. — Ты приказал мне получать удовольствие от прикосновений. Т-твоих, — уточнила я зачем-то.

Голос плохо меня слушался. Никогда еще мне не приходилось говорить мужчине такое. Дариса же, похоже, ничего не смущало.

— Не помню. Ладно, слушай, я не буду тебя трогать, — поднял он руки в примирительном жесте. — Пока сама не захочешь. Идет?

— Нет! — закричала я. Мои щеки были мокрыми. Свет, как же унизительно это было! — Отмени! Даже если делаешь вид, что не помнишь, и если действительно не помнишь — отмени! Немедленно отмени!

— Илиана, послушай меня, — уже более серьезным голосом сказал Дарис. — Я не могу. Я понимаю, что ты думаешь, но не поэтому. Я не уверен, что могу дать тебе приказ, противоречащий тому, который я уже дал, и что это не причинит тебе действительно серьезного вреда. Я не рискну поставить твой разум в такую опасность.

— Тогда давай спросим твоего отца. Он должен знать, — предложила я, до боли сжимая зубы.

— Я не верю ему, — холодно ответил Дарис.

— Я думаю, что ему нужно все рассказать, — попробовала я еще раз, уже понимая, что Дарис откажет. — Он знает, что делать.

Мужчина чуть наклонился вперед и сощурил глаза:

— Я запрещаю тебе рассказывать или еще как-то давать знать моему отцу о том, что происходило, происходит и будет происходить между нами.

.

Я подумала, что ослышалась. Некоторое время я просто смотрела в ненавистное лицо и открывала рот, как рыба, вытащенная из воды. Ощущения были именно такие, какие окунь может испытать на суше: будто меня топят. Он лишил меня единственной возможности выбраться, единственной защиты! Свет, как же я хотела сейчас, чтобы это лицемерное чудовище сдохло, свернулось как гадина кольцами и испустило дух! Наконец, я выдавила из себя: