– Никаких зацепок?

– Никаких. На одежде меток нет. Понятно, я сделал фотографии, но, увы!

– Полиция не получала запросов об исчезновении девочки?

– Нет, как она утверждает.

– Я просмотрел все вчерашние и позавчерашние газеты, – сказал я. – Ничего.

– Нужно следить за объявлениями о пропажах девочек. Быть может, настанет день, когда мы нападем на след.

– По-моему, ничего иного нам не остается, – вздохнул Дальтон.

– А по-вашему? – спросил меня Иггинс.

– По-моему, тоже.

– Значит, с девочкой покончено.

– Вернемся к делу де Лиманду и делу Пуаврье, – сказал Дальтон.

– Сперва Пуаврье, – поправил Иггинс.

Он поднялся, подошел к камину и заговорил, методичными движениями большого пальца набивая трубку:

– Если осмыслить все детали этого дела, мы убедимся, что все наши предположения ни к чему не приводят. Это уже результат. Значит, мы идем по неверному пути. Факты же таковы. Сенатор, его дочь и неизвестный убиты. У каждого в голове по пуле, и все пули разного калибра. У сенатора перерезано горло. Есть вывод? Нет. Обсуждать версии бесполезно, так как они не поддаются проверке. Итак, три головы и три пули. Впрочем, здесь имеется одно обстоятельство, которое вы заметили, Дальтон: в сенатора стреляли, когда горло его уже было перерезано. Все видели, что пуля попала ему в глаз, но эти тупоголовые полицейские ничего не поняли. Вот в чем наше преимущество. Это уже кое-что. Фактов у нас не больше, чем у них, но зато…

– Словом, мы знаем, что, по существу, ничего не знаем, – насмешливо перебил его Поль.

– А может быть, сенатор покончил с собой? – предположил я.

Нет, – ответил Иггинс. – В отчете о вскрытии говорится, что перерезаны обе сонные артерии. А перерезав одну из них, человек уже не может перерезать другую: смерть наступает мгновенно.

– Все говорит о том, – сказал Дальтон, – что убийц было двое. Иначе невозможно объяснить наличие пуль разного калибра.

– А вы не находите, – снова вмешался я, – что мы слишком мало внимания уделяем англосаксу?

– Я о нем не забыл и попытался выяснить личность неизвестного. Но этот англосакс такая же загадка, как и девочка. Меток на одежде нет, особых примет на теле нет. Впрочем, поврежден один палец на руке. Но для того, чтобы узнать имя, этого мало.

– Полиция предпринимала какие-нибудь шаги в этом направлении?

– Об этом человеке никому ничего не известно. На него нет дактилоскопической карточки.

– А в министерстве иностранных дел не наводили справок?

– Если там что-нибудь и знают, то молчат. Понятно, их сведения очень помогли бы в нашем расследовании.

– Но они ничего не скажут?

– Ясное дело, ничего.

– И что же вы намерены предпринять?

– Ждать.

– Ваше мнение о Жаке Данблезе? – не унимался я.

– Предположим, что он невиновен.

– Так почему же он молчит?! – воскликнул Дальтон.

– Раз он молчит, значит, не может говорить. А раз не может говорить, значит, либо у него есть для этого веские причины, либо он убийца.

– Дело идет о его жизни, – заметил я. – Значит, причина очень серьезная. Жак Данблез – человек с сильным характером, но он прекрасно знает, что ни один суд в мире не оправдает его, раз налицо неопровержимая улика – его браунинг, найденный возле убитого.

– Да, – согласился Иггинс. – Из его револьвера выпущены три пули, и эти пули извлечены из тела де Лиманду. Капитан убит из браунинга Жака Данблеза.

– А вы сомневались? – спросил Дальтон.

– Я сомневаюсь во всем, если у меня нет доказательств. Можно, например, предположить, что браунинг убийца подкинул намеренно, желая навлечь подозрения на Данблеза, и Жиру на это клюнул.

– Господин Иггинс, вы упомянули о версиях, – напомнил Дальтон.

– Сейчас это бесполезно. Займемся фактами. Во-первых, актриса Жаклин Дюбуа.

– Вы думаете?..

– Быть может.

– А еще?

– Часы.

– Верно! – обрадовался Поль. – Нужно узнать, что обозначает уравнение Х=Жиль=М.С.= 27002.

– Хорошо бы выяснить, чему равняется X, – вслух подумал Иггинс.

Дальтон поднялся и подошел к книжному шкафу. Он вытащил толстый том, что-то достал оттуда, поставил книгу на место и вернулся, держа в руках часы.

– Профессионалу нужно минут двадцать на то, чтобы открыть мой сейф, – сказал Поль, заметив мой недоуменный взгляд. – А чтобы произвести основательный обыск по всем правилам науки, требуется часа два. Поэтому я и придумал этот тайник.

– И все же я посоветовал бы вам спрятать часы получше, – проворчал Иггинс. – Ведь к вам может заявиться полиция. А ей не будет жалко потратить на обыск и два, и четыре часа. Что будет тогда, вы подумали?

– Неужели, по-вашему, эта надпись на часах имеет какой-нибудь смысл? – изумился Дальтон.

– Не исключено.

Я повертел в руках часы. Изящная вещица, во времена Второй империи такие часы могла носить любая богатая дама.

– Мы должны прочитать это уравнение, – сказал Иггинс.