— Держать, сукины дети! — кричит офицер Ополчения, и тут же падает, сражённый шальной пулей. Алаван с Кавадой оказываются рядом. Старшей Боевоей Сестре достаточно одного взгляда на кровавую дырку в глазу мужчины, чтобы покачать головой и двинуться дальше. Алаван замирает. Первый увиденный ею труп. Она представляла себе, как это будет, но реальность оказалась куда более пугающей. Кое-как она отмечает про себя ушедшую жизнь, поднимает и идёт дальше.

Лицо Кавады в гуще боя меняется. Вечная хмурая складка на лбу разглаживается, а на тонких, некрасивых губах появляется лёгкая полуулыбка ангела, спустившегося с небес принести утешение и сопроводить тех, кто покидает этот мир. Её кожа будто светится изнутри. Те, кто видят её перед смертью находят покой и с готовностью принимают свою участь.

Бой кипит чуть впереди, но пули свистят над головой, люди прячутся в низкие укрытия, перезаряжают винтовки. Тут и там защитники падают: одни кричат, другие стараются отползти в укрытие, третьи бьются в конвульсиях, пока не замирают навсегда.

Алаван дрожит всем телом и дышит через раз. Она привыкла к тому, что её организм всегда беспрекословно ей подчиняется: пальцы ловко вяжут узлы и перебирают вещи в сумке, плечи выдерживают огромный для такой девушки вес, ноги держат по много часов. Но сейчас оно отказывается повиноваться. Алаван будто работает с неисправным, ржавым инструментом, который ещё вчера был новеньким и блестящим. Девушка смотрит на Каваду, которая скользит от укрытия к укрытию, склоняется над ранеными и оказывает помощь быстро, словно вокруг не стреляют и не умирают. В голове не укладывается, как можно оставаться такой спокойной.

— Ложись!

Алаван замечает вспышку, и тут же сильная рука Кавады притягивает её к земле. Очередной голубой шар вспухает где-то за пределами бухты и на несколько секунд все глохнут. Поле боя замирает. Стоит первому сиянию пройти, Кавада тут же встаёт и одним рывком втаскивает в укрытие крупного мужчину. Его лицо посерело, усы намокли и слиплись от крови, но он в сознании и держится, даже улыбается Боевым Сёстрам. Кавада быстро осматривает его, натыкается на ремень, перетянувший рану. Солдат и сестра встречаются глазами и, кажется, понимают друг друга без слов. Кавада ослабляет ремень и немного свежей крови выплёскивается на и так тёмную брючину.

— Надави здесь, — говорит она Алаван, и девушка подчиняется, борясь с непрекращающейся дрожью. Кавада затягивает жгут, достаёт из сумки бутылёк, зубами вынимает пробку и щедро поливает рану. Солдат шипит сквозь стиснутые зубы.

— Спасибо. Идите, до палатки как-нибудь доползу.

Кавада кивает и тут же переходит к следующему.

— Вы… вы уверены?

— В первый раз? Держись товарки, тогда точно ещё свидимся.

Алаван не совсем понимает, что тот имеет ввиду. Подняв голову, она оглядывается и видит, как Кавада поднимает на плечо ополченца с оторванной рукой. Саму рану не видно за лохмотьями куртки, но девушку прошибает холодный пот.

«Она вообще человек?»

Что-то падает рядом. Алаван не успевает даже повернуть голову: кто-то со всей силы толкает её в сторону, а через секунду грохочет взрыв.

Дезориентированная, Боевая Сестра пробует подняться. Ноги не слушаются. Лицо печёт и что-то стекает по нему. Алаван утирается тыльной стороной ладони и с нарастающей паникой разглядывает алую кровь. Кто-то сильный хватает её за шкирку и бросает под защиту толстой стальной пластины, поднятой на ребро.

— Сиди! — рявкает грубы голос, по металлу барабанят выстрелы. Алаван во все глаза смотрит на огромного лысого человека, чья кожа, из-за татуировок и пороховой гари, стала иссиня-чёрной. Ей доводилось слышать о некоторых бандитах, что занимались только убийствами. Часто, чтобы отвести от себя гнев жертв, они прибегали ко всяким ритуалам, амулетам и прочей сверхъестественной чепухе. Спасший её мужчина выглядит как один из таких убийц.

Град из пуль кончается, бандит наклоняется к девушке и тянет пустую пятерню.

— Бинтов дай, сестра, — просит он. Ладонь спасителя грязная, в тёмные пятнах. Алаван перебирает сумку, вытаскивает четыре ослепительно белых рулончика. Здоровяк цыкает, берёт два.

— Спасибо, — говорит он, неожиданно улыбается и выпрыгивает из укрытия. Алаван трясущимися руками убирает бинты в сумку, оглядывается в поисках Кавады, но очередная голубая вспышка стирает окружающий мир. Не успевает девушка проморгаться, как знакомый грубый рывок ставит её на ноги.

— Жива? — спрашивает Кавада. Алаван встаёт, смотрит на грязное лицо соратницы, опалённый рукав и представляет, как выглядит сама. Как все они выглядят. Страх перед пулями и взрывами не уходит, даже не слабеет, Алаван как будто взмывает над ним и действует, не обращая на него внимания. Она идёт вслед за Кавадой, переступает через мёртвых, помогает раненым, трясущимися руками завязывает узлы, поливает и мажет раны, тащит на себе тяжёлых, потерявших сознание раненных. Страх становится её бронёй, ничего не может проникнуть сквозь него: ни сомнения, ни жалость. Уши заполняются ватой, которая избирательно пропускает звуки. Стоны и крики — да, свист и грохот — нет. Время превращается в мифическую единицу, потому что нельзя точно сказать, минуты проходят или часы. Дым, гарь, туман. Не становится ни светлее, ни темнее.

— Пресвятой Элоим! — надсадный крик прорывается сквозь вату в ушах, Алаван поднимает голову и видит алое пламя, падающее с небес. Кавада до боли сжимает её ладонь. Это последнее, что чувствует девушка прежде, чем слепнет от яркой вспышки.

От уничтоженных Доков к небу поднимаются жирные клубы чёрного дыма. Хэш поднимается, опираясь на щербатую стену морского вокзала. Перед глазами пляшут серебристые черви. Их никак не удаётся сморгнуть. Охотник ошалело хлопает себя по рукам, груди, ногам. Всё цело, что невероятно. Отделаться звоном в ушах, когда рядом вспыхнуло новое солнце. В тот момент, когда произошёл взрыв, он сражался с передовыми отрядами Западной империи, прорвавшимися через баррикады в районе Пассажирского порта.