Я взглянула на целителей. Оба спали беспробудным сном и выглядели немногим лучше Алассарэ. Должно быть, они все еще без сил, раз не проснулись от шума. Не разболеются ли и они, если, вконец изнуренные, снова возьмутся за врачевание?

Может, самой попробовать снять боль? Ниэллин говорил, это не сложно… Надо при помощи осанвэ заслонить разум Алассарэ от страдания тела. Вдруг получится?

Раненый снова застонал, и я решилась. Села рядом, как делал Ниэллин, положила руки ему на горячие виски, сосредоточилась…

В забытьи Алассарэ был открыт для осанвэ. Душа его метнулась навстречу — и на меня обрушился черный смерч. В животе взорвался огонь, спину пробрал ледяной озноб, грудь сдавило — не вдохнуть, не крикнуть!

Я скорчилась, пытаясь превозмочь муку. Пытаясь вспомнить, что тело мое невредимо, что это всего лишь чужая боль — боль, которую я должна изгнать из чувств Алассарэ.

Тщетно!

Боль стучала в голове, раздирала нутро, едкой кислятиной подкатила к горлу. В глазах сгустилась тьма…

Вскрикнула Арквенэн, и вдруг все кончилось: связь с Алассарэ разорвалась, боль исчезла. Облегчение накрыло меня гулкой волной. Сквозь гул донесся голос Ниэллина, испуганный и сердитый:

— Никогда так не делай!

Чернота перед глазами просветлела. Я поняла, что лежу на дне шатра, под тряпичной стенкой. Ниэллин, сосредоточенный и напряженный, сидел рядом, положив руку на лоб Алассарэ.

Не очень-то я сберегла его отдых…

Раненый перестал дрожать, дыхание его выровнялось. Тогда Ниэллин, обернувшись ко мне, сказал с укоризной:

— Мало нам беды с Алассарэ! А если бы тебя скрутило по-настоящему? С двоими сразу я не справлюсь.

Упрек был обиден. Я ведь хотела как лучше!

— Не скрутило бы, — буркнула я, садясь. — Ты же все время снимаешь боль, и ничего.

— Я привык. Без привычки за такое браться нельзя.

То-то сам он начинал без всякой привычки!

Но спорить не хотелось. По сути Ниэллин прав. Чтобы вытерпеть чужую боль да еще снять ее, надо обладать настоящим целительским даром. А у меня такого дара нет. Теперь это яснее ясного.

Ладно. Буду делать что умею — до упада тащить сани, готовить пищу и зашивать прорехи. Кстати… где одежда Алассарэ?

Арквенэн, утирая слезы, уже разбирала окровавленные лохмотья.

— Безнадежно, — сказала она уныло. — Все в клочья порвано, все слиплось. А отмыть-то негде.

Да уж. Из одежды на Алассарэ уцелели только рукавицы и запятнанные кровью штаны. Рубаха, нижняя суконная куртка и верхняя меховая были совсем испорчены. Воды для стирки нет, с меха запекшуюся кровь не счистишь. Во что оденется Алассарэ, если… когда! когда встанет на ноги!

Увы, рано было думать об этом. Алассарэ все не приходил в себя. Едва Ниэллин отлучился, как он снова начал стонать и метаться. Тут уже проснулся Лальмион, подсел к нему и застыл, просунув руки под укрывавшие его одеяла — должно быть, снова взялся врачевать страшные раны и сломанные кости.

Бледный, с торчащими скулами и ввалившимися глазами, целитель сам выглядел изможденным, почти больным. Ниэллин поглядывал на него с тревогой и вскоре предложил сменить его. Но Лальмион наотрез отказался:

— Нет, сын. Ты свое дело сделал. А я займусь своим. Ты же не хочешь, чтобы у бедняги все нутро развалилось, как у того несчастного… после Альквалондэ.

Вовремя Лальмион напомнил о судьбе раненого из Второго Дома, в муках умершего через несколько дней после битвы!

— Ты же научил меня сращивать плоть, — с недоумением сказал Ниэллин. — Я могу и сам!

— Можешь. Но лучше я. Не мешай.

Лальмион прикрыл глаза и полностью отрешился от окружающего.

Ниэллин пробормотал с досадой:

— Вечно так. Всегда за самое тяжелое хватается. Зачем тогда учил, если все равно не доверяет?

— Он просто тебя бережет, — сказала я. — Не хочет лишний раз подставлять под чужую боль.

— Лучше бы сам поберегся, — мрачно возразил Ниэллин.

По мне, он досадовал зря: что-то не замечала я, чтобы отец оставлял его без работы. Да и сейчас, пока Алассарэ полегчает, мучений хватит обоим. Узнав на себе, каково приходится целителям, я жалела их немногим меньше раненого. Неужели нет другого способа облегчить страдание, погрузить больного в спасительное бесчувствие?