«Надо возлюбить своих друзей. Надо возлюбить своих детей.

Надо возлюбить даже свиней - они свиньи! Но это наши свиньи!

Надо возлюбить весь этот мир. Ведь его Господь нам подарил.

Господь любит всех, любит даже тебя, даже если ты свинья!

Всё, что вам нужно - это любовь! Любовь - всё, что всем нужно!»

И ничего не скажешь против. Все было так коварно, подло завернуто, что не подкопаешься. Песня милых, добропорядочных христиан свиноводов - какие претензии? Никто в самом начале не пел про никаких герцогов - мало ли кому что послышалось. Хрюкать не запретишь. Даже если ты свинья - Господь тебя любит. И не поспоришь с этим.

Шансов у герцога Висконти вломить сочинителю этой мерзкой песенки колотушек не было - поймай ветра в поле - бесполезно, даже не мечтай. Оставалось только злиться и крутить своим недовольным носом, и утешаться, напевая: «Дюк, дюк, дюк, хрюк, хрюк, хрюк» - конечно, вспоминая про своих врагов, среди них герцогов было полным-полно, и, действительно, совершенных грязных свиней, без ума, без воспитания и жадных до чужого добра свиней.

Но оставим в покое несчастного тирана, лопоухого толстячка Висконти, потому что намного интересней дела творились в Милане - засада окружала флорентийцев, уже пожалевших о том, что они согласились с посланником Медичи и купились на звон флоринов, и решились сорвать толику славы и в Милане. Опасно оказывается было в Милане, что-то расхотелось Брунеллески и Донателло обращаться к людям Висконти - упекут ведь в темницу. И ведь есть за что. И не оправдаешься. И не посмотрят на то, что они - по всей Италии известные мастера. Висконти - очень больной человек - с таким не надо шутки шутить и каверзы корячить. Филиппо Брунеллески чесал лысину и недовольно хмурился в сторону своего старого друга, именно Донателло его уговорил на время оставить работу над величественной постройкой для рода Медичи.

– Донато ди Никколо ди Бетто Барди, - прошипел он полное имя своего компаньона.
– Ты мне за это заплатишь.

И Донателло побледнел. Если Филиппо его называл полным именем - плохи были его дела, значит, злился партнер, значит, вляпались они в передряги неудачные.

– Кто же знал, Филиппо, - промямлил Донато, пряча глаза от разгневанного взгляда мастера.
– Совсем ведь ничего не делали. Просто в город вошли. Слушай, обидно, клянусь, обидно, ну, ничего не сделал, да, только вошел...

– Прекрати мямлить оправдания и глупости, надо придумать, как нам дальше быть, - остановил его бормотание старший компаньон. Вечно с этим Донато проблемы! «Обидно ему. Понимаешь».

– Нам теперь из этого Милана две дороги: или в темницу, или...

– Какое «или», болван! «Или под топор», ты хотел сказать? Миланец нас не выпустит из своих лап, только не сейчас, - Филиппо все тер и тер лысину, но не помогало старое средство - не приходило в голову ничего хитрого, спасительного, толкового.

«Обоих вас удавят шелковым шнуром!» - внезапно раздался голос из окна. Мастера замерли в шоке. В окно комнатки на втором этаже постоялого двора, в котором они успели укрыться от начинающей собираться гневной толпы миланцев, впрыгнул ловкий человек. Впрыгнул и тот же миг продолжил вмешиваться в их беседу:

– Никаких топоров, уважаемые! Что вы как дети, право слово. Филиппо Мария Висконти человек культурный, он уважает ваши заслуги перед Италией. Какие топоры. Фи, как низко и грязно. Вас удавят шелковыми шнурами, - промурлыкал наглец последнюю фразу.

Но сердиться и негодовать мастера не могли - во всем оказывался прав этот незнакомец. А тот уже развернулся, расправил плечи и выдал изящный поклон. Мастера замерли. Они были люди великого дара. Они всю жизнь посвятили изучению красоты. И то, что они увидели - это было нечто. Лицо человека - пустое. Слова человека - пустое. Движение человека - вот важное! Грация, движение, гармония - жизнь только в движении можно оценить. Таково одно из заведений мастеров искусства. Такова одна из заповедей мастеров высокой классики. Оба мастера увидели поклон в высочайшей степени совершенный. Самодовольство, сознание собственного достоинства в этом поклоне гармонично сочетались с признанием заслуг и величия тех, кому адресовался поклон. Незнакомец явно знал их, и они поняли - это очень интересный человек. Проницательные глаза стали профессионально рассматривать новую персону. Фигуру, пропорции, лицо, черты, мимику, костюм - все они подмечали, вписывали в какие-то незримые наброски, прикидывали в композиции и скульптурные формы.

– Позвольте представиться вам, уважаемые светила и цвет мастерства Флоренции. Аль Пачино. Из Тарантума, - представился молодой человек.

Мастерам была безразлична неприглядная слава, которой пользовались южные апулийцы из вредного порта. Мастера видели и слышали образцовое сочетание итальянского духа и телесного - словно некий образец древнего римлянина предстал перед ними. Правда одет он был не в подобающую тогу патриция, а в современные одеяния - стоит признать, довольно изысканно и со вкусом был одет этот Пачино.

– Я думаю, мы перекусим и поговорим, - вдруг прищелкнул пальцами Аль Пачино и тотчас в комнату вошли два молодых паренька и, словно все у них наготове было заранее, несли они два кувшина с вином. И пару подносов с вкусным и пахнущим так заманчиво, что мастера только слюньки сглотнули. А Пачино не давал им опомниться, своим поведением, своим обращением показывая истый стиль совершенного человека:

– О, белло кьянти, вино беллисимо, - Аль блаженно причмокнул губами и указал на кувшины.
– Что может быть приятней на неблагодарной чужбине, чем вино с родной земли. Земля родной Тосканы, о, как ты далека! Это для тебя, уважаемый Филиппо, кьянти с южных участков. А это для тебя, уважаемый Донато, с западных мест. Признаюсь честно и с удовольствием, я с тобой солидарен. Южное кьянти - о, такой неповторимый вкус, вечное блаженство переливов искорок и оттенков, словно само море дарует нам неповторимое и вечное волшебство метаморфоз.