Т о н ь к а. Ненавижу тебя! Ненавижу! (Убегает.)

К у з ь м а. Как говорил Печорин, от любви до ненависти один шаг. Очень неглупый был товарищ!

П а в е л идет в ограду.

П а в е л. Поднялся… не рано?

К у з ь м а. Сколько бока-то пролеживать? Ты пил тогда, тятя?

П а в е л. Не прикоснулся даже. А потом у постели твоей дежурил.

К у з ь м а. Травами упоил… до сих пор першит в горле.

П а в е л. Старые люди в травах толк понимали. Да и сейчас многие травами лечатся.

К у з ь м а. От всего?

П а в е л. А как же: и от лихорадки, и от простуды, и от кровяного давления…

К у з ь м а. От любви тоже лечатся?

П а в е л. Влюбишься — и лечиться не захочешь. Приятная болезнь!

К у з ь м а. Ты мамку-то любишь?

П а в е л. Не спрашивай, сын… тут так закручено… Лучше не спрашивай.

За воротами Л е г е з а, Н е д о б е ж к и н.

Л е г е з а. Врут, Валентин, врут! А ты как баба вранье разносишь.

Н е д о б е ж к и н. Может, и врут, а только батя мой сказывал, что Павел-то… сам себя подстрелил.

К у з ь м а. Про тебя разговор.

П а в е л. Тсс!

Л е г е з а. Ты еще кому не брякни такое! Узнаю — поссоримся. Я Павла как себя самого знаю. Поручиться могу. Это порядочный человек!

Н е д о б е ж к и н (вошел в ограду). Порядочный — так почему бабу свою не приструнит? Знает про него худое, тем и держит.

П а в е л. Брешете вы! Эй! Брешете!

К у з ь м а. Скажи им… в глаза скажи, чтоб знали… чтоб не смели напраслину возводить. Этот Филарет… врун! Тебя как ранили?

П а в е л. Не ранили меня, сын. Тут он прав: не ранили…

Легеза заглянул в калитку, слушает.

К у з ь м а. Значит, он правду сказал?

П а в е л. Правду, да не всю. Ранил я сам себя… это верно. Чеку из гранаты вынул, а бросить не успел… Тут «тигр» навис над окопом. Зарыл меня заживо да еще и разворот над могилой сделал.

К у з ь м а. Не успел… ну, с кем не бывает? Вины не вижу.

П а в е л (в волнении строгая палочку). Есть вина, сын! Страшная вина! Под тем танком дружок мой… полег, Илья Евстигнеев. Может, и жил бы… если б я не сплошал. Его гибель на моей совести. (Неосторожно порезал руку.)

К у з ь м а. Тятя! Ты не казни себя понапрасну! И ранен был, и схоронен заживо… Не казни!

П а в е л. Лоб-то я тебе… Лоб-то весь вымазал.

К у з ь м а. Это ничего, тятя! Это ничего — кровь твоя.

П а в е л. Вот, вот… за это самое… двух жизней не пожалею! (Исступленно гладит взъерошенную голову сына.) Бледный ты… прилег бы.

К у з ь м а. Угу. Пойду прилягу. (Ушел.)

Легеза вошел в ограду.

Л е г е з а. Как-то неладно у вас, Павел… как-то неладно.

П а в е л. А что с меня взять, с самострела?

Л е г е з а. Не верю, потому что всю правду знаю. Да и не знал бы, так не поверил.

П а в е л. Спасибо, полчанин!

Л е г е з а. Ты это… давай без крика. Не люблю, когда кричат. Сначала кричат, потом ворот рвут на рубахе.

П а в е л. Я не стану… Я к тому, что поверил, что понял… спасибо!

Л е г е з а. Хватит, хватит! Не за «спасибо» пришел. По серьезному делу. Павле скажи, чтобы фокусы свои кончала!

П а в е л. Че она опять отчебучила?

Л е г е з а. Будто не знаешь?

П а в е л. Она передо мной не отчетна. Сама в доме хозяйка.

Л е г е з а. Дал ты ей волю! Распустил! До чего дошло: пчел своих на колхозную пасеку насылает! Тьфу!

П а в е л. Ну, Михайло! Тут уж ты через верх хватил! Пчелы — не солдаты, муштре не поддаются.

Л е г е з а. И я так же считал, пока сам не выследил: не в поле летят за взятком, а в колхозные ульи.

П а в е л. Цирк, да и только!

Л е г е з а. Будет вам цирк, если колхозные пчелы на голодный паек сядут! Уж я постараюсь! (Уходит.)

Выходит П а в л а.

П а в е л. Легеза сказывал, будто пчелы наши колхозную пасеку грабят…