П е т р. У Пушкина, может, всего одно мгновенье. У меня в тебе вся жизнь. Как же я о ней словами скажу, Тань? Нет, мне обыденных слов мало.

Т а т ь я н а. Ты бы музыкой намекнул или еще как.

П е т р. Я разве не намекал? Я тыщу песен для тебя сочинил… Не поняла… стало быть, и музыка бессильна.

Т а т ь я н а. Твои песни помню. Ты их коровам да дояркам пел.

П е т р. И коровам пел, и дояркам… А думал все-таки про тебя.

Т а т ь я н а. Тебе горько сейчас?

П е т р. Горько, Таня. Горше не бывает.

Т а т ь я н а. Иди сюда. Я поцелую тебя.

П е т р. Зачем?

Т а т ь я н а. Сам же сказал, что любишь.

П е т р. Люблю, Тань. Ну прямо без ума от тебя. Но ты-то меня не любишь.

Т а т ь я н а. В том и беда, что люблю. И знаю, нелегко мне с тобой придется. Хоть и безобидный ты с виду, весь какой-то не от мира сего.

П е т р. Я все-таки не верю, Тань. Не можешь ты меня полюбить. Не за что.

Т а т ь я н а. Люблю — стало быть, есть за что. (Целует его.) Я думала, ты не придешь. Одиноко мне было.

П е т р. Прийти-то я пришел. Но… выпимши, видишь.

Т а т ь я н а. Чего ради пил-то?

П е т р. Дак из сострадания к тебе. Но есть и другая причина…

Т а т ь я н а. Поди, снова опростоволосился?

П е т р. Ага. Вез пианино для клуба. Дорогое, немецкое пианино. И это… и расколотил.

Т а т ь я н а. Как расколотил?..

П е т р. Обыкновенно. Вдребезги. Машина перевернулась.

Т а т ь я н а. Сам-то хоть ничего… не ушибся?

П е т р. Сам вроде цел… вот только рука побаливает. И здесь маленько. (Трогает гипсовую повязку.)

Т а т ь я н а (подойдя к нему). Ключицу никак сломал?

П е т р. И руку тоже. Да это ничего, Тань, терпимо. Пианино выпало. А машина… на него встала!

Т а т ь я н а. Хорошо хоть не на тебя. Додумался: за рулем пить!

П е т р. Да и выпил-то чуть-чуть, для куражу токо. Ну и покупку спрыснуть.

Т а т ь я н а. Будешь опять с колхозом расплачиваться!

П е т р. Придется. Да это не самое страшное.

Т а т ь я н а. Что страшное-то?

П е т р. Дак горе у тебя. Одна осталась. (Подходит к ней, хочет обнять.)

Т а т ь я н а. Не нужен ты мне такой! Ты мне не нужен!

П е т р. Никому я, видно, не нужен. Все набекрень у меня выходит. Все набекрень. (Собирается уходить.)

Т а т ь я н а. Стой! Куда ты?

П е т р. Сама же гонишь…

Т а т ь я н а. Оставайся. Я еще не все выяснила. Тебя, наверно, опять судить будут?

П е т р. Судить? За что?

Т а т ь я н а. Пианино разбил. Машину ведь тоже?

Петр кивает.

Ох, горе ты мое луковое!

П е т р. Это еще не все, Тань.

Т а т ь я н а. О господи! Что еще?..

П е т р. Цветок я тебе привез… помял, правда, маленько. Так ты за то не взыщи. (Вынимает из-под рубахи измятый цветок. Он еще хранит тепло тела.) Вот, значит… с двадцатилетием тебя, значит.

Т а т ь я н а. Ой! Совсем забыла! Как мама умерла, так все праздники буднями стали. Ведь и правда: мне уже двадцать.

П е т р. Я ради этого случая и цветок раздобыл.

Т а т ь я н а (снова целует его). Спасибо. (С подозрением.) Где же ты достал его посреди зимы?

П е т р. В одном цветочном магазине.

Т а т ь я н а. Купил?

П е т р. Почти что. Магазин выходной, а у тебя день рождения…

Т а т ь я н а. И ты забрался?.. И цветок выкрал?..

П е т р. Я не забирался… и не крал. Я токо окно выставил. Деньги — два восемьдесят — оставил. Если не веришь…

Т а т ь я н а. С ума сойти можно! Чумовой ты, что ли? Пианино расхлопал, окно в магазине выставил… сам искалечился. Тебя уж ищут, наверно.

П е т р. Кому я нужен?

Т а т ь я н а. Милиции, врачам. И мне, дурачок. Мне-то больше всех нужен.

П е т р. Ну что ты, Тань! Это у тебя рассудок с горя помутился. Это пройдет.

Т а т ь я н а одна.

Т а т ь я н а. Не прошло это у меня. Наоборот, затянулось. И, кажется, надолго. Как хроническая болезнь. Всяк час сердце ноет. Приду с работы — силушек нету, руки-ноги терпнут. А я гляжу в окошко, еще мечтаю о чем-то. О чем мечтать-то? А все ж мечтаю… Вот муж наконец станет знаменитым музыкантом. Вот сын на юриста выучится… А я… кем же я буду? Да не все ли равно?..