Он целует её долго, невинно и медленно; как тогда - впервые, так нежно, что ей хочется кричать.

В его поцелуе исчезают все бессонные ночи.

"Я ждала тебя", - она шепчет, но не может произнести.

Поцелуй оборачивается укусом. Мягкое касание губ становится злым, яростным, и между губ его прорастают клыки. Уродуя челюсть, они вырываются, раздирая тело, и глаза заполняет черная, мутная пелена. Марго пытается отскочить, но не успевает - никогда не могла успеть. Её любимый становится чудовищем.

Всё меняется в этот миг.

Её броня трещит, ломаясь, державшая вместе все развороченные, истерзанные внутренности многие, многие ночи до этого; выпуская каждый из намертво вбитых рефлексов, и Марго снова кричит - как давно не кричала. Она бьется, пытаясь вырваться, даже зная, что не сработает, что когти его стали крепче, а хватка - жестче, сломавшаяся, как трескается пополам лодка в бушующем океане; щепка в буре ужаса, бьющимся обезумевшим зверем среди пожара.

Всего на краткий миг надежду поглощает отчаянье - как накрывает тонущего с головой прежде, чем дать ему снова подняться; миг достаточный, чтобы его сердце поверило, что он умирает.

Лекарство не работает, и нужно всё начинать сначала.

Он терзает её как никогда до этого - всю ночь напролет, выворачивая из суставов кости.

В эту ночь он сжирает её полностью; без остатка.

Ей не страшно, потому бояться больше нечего - то, чего она боялась, случилось. Вместо страха Марго вдруг наполняет холодная, жесткая решимость - открывшимся третьим, четвертым, десятым дыханием рыбы, никак не способной задохнуться на суше. Когда всё заканчивается, она доползает до телефонной трубки и набирает единственный номер, который помнит наизусть.

– Мам, могу я к тебе приехать?

– --

Вадим узнает её, и Марго чувствует, как горло сжимают рыдания.

Она представляла сына иначе: маленьким, с трудом стоящим на ногах лопоухим мальчиком и испуганными глазами - таким, каким помнит его, и он вырос, не изменившись. У него те же серые глаза, торчащие кончики ушей и совсем другой взгляд - без страха, но с любопытством.

Вадим не произносит "мама", но слова видны на губах, видны во взгляде и том, как насторожено, смущенно выглядывает он из дверного проема. Марго не была в доме матери многие годы, но помнит отходящие обои в углу, потертый, старательно вычищенный линолеум и коврик в прихожей. Лишь пара мелочей изменилась с её детства.

Вадим теперь знает каждую из них.

– Пойдем, - коротко бросает мама, и ведет за собой на кухню.

Она видит взгляд Марго, но не считает нужным щадить её чувства. Вадим скрывается за дверью второй комнаты, и мама не зовет его с ними - словно Марго не имеет отношения к ребенку.

Она имеет на это право.

Возможно, Марго и правда не самая лучшая мать.

– Садись, - командует мама, и Марго садится.

На столе новая скатерть и те же позолоченные кружки с птицами. Мама разрешала брать их только по самым особым дням. Рисунок на чашках потерся, но Марго помнит каждую из птиц; как внимательно рассматривала их в детстве, дожидаясь праздников, как двигались их крылья, и как однажды она разбила одну, пробравшись к верхним полкам витрин.

Мать кричала тогда и не кричит больше.

– Пей, - она говорит.

Чай горячий, крепкий и терпкий, с ярким привкусом трав.

Мать пускает её без слов, не спрашивая и не требуя причины - не тактом, его отсутствием, уже заранее зная ответы. Тело Марго двигается, как всегда быстро заживляя его следы, но в этот раз даже его скорости недостаточно. Чудо, что она может ходить. Ей пришлось зашивать живот, чтобы доехать, не растеряв внутренности, а пальцы на руке кажутся приклеенными чьей-то неуклюжей, беспечной рукой. Мама смотрит на её пальцы, ничего не говорит, но морщинки в уголках её губ становятся глубже, и Марго смущенно прячет в рукав ладонь.

Она чувствует себя големом; тысячной попыткой безглазого бездарного мастера.

Он звал её красивой.

Чашка в её руке трясется, проливая кипяток на пальцы, но Марго не чувствует жара.

Мать без слов забирает чай из её рук, достает из шкафа коньяк и наливает полную стопку. Он ненавидит запах алкоголя, его вкус на её губах, и Марго не должна, не будет никогда больше, но - залпом опрокидывает в себя стопку, и мать наливает еще.

– Как он? Вадим?
– спрашивает Марго, с трудом не путая дни и годы.
– Он должен был пойти в школу в этом году, верно?

Кажется, она уже спрашивала, но мама не злится, нет - в её глазах появляется горькое, далекое чувство, похожее на вой. Раньше она очень не любила одни и те же вопросы.

– Пошел, - без удивления отзывается мать.

Сын Марго без неё пошел в школу. Осознание этого горькое, тоскливое и легкое; мелкой неудачей в одном из самых важных из дел. Она выпивает еще несколько глотков коньяка, и он теплом разливается в животе, тревожа раны. Марго просто нужно передохнуть.

Школа не самое главное, и она непременно будет на выпуском. Они будут, все вместе.