— Ты чего, не слышишь, что кричу?! — возмутилась я, настигая ее.

Маня сразу остановилась, повернулась ко мне, запаленно дыша.

— Думала, пацаны… гонятся…

Я охнула: под глазом у нее, захватив полщеки, лиловел, переходя в черное и желтое, синяк.

— Господи, это наши тебя?! За что?

— Не-е, то у ремеслухе. Пацанки, суки, накрыли, как у тумбочку к одной полезла. Переказали Петьке Кувалде, ну, он и…

— Зачем же ты в тумбочку?.. Ведь предупреждали!

Маня пожала плечами:

— Мы люди маленькие, нам абы пожрать.

Вот-вот!.. О другом мы, похоже, и не думаем… Я с раздражением рассматривала ее худое, некрасивое лицо, еще разукрашенное синяком. И впервые с теплым чувством подумала о Кувалде.

Мне хотелось одного — поскорее забрать талисман.

Но Маня, важничая, черпанула из кармана и щедро насыпала мне в ладонь кишмиша.

— Ой, откуда ты его…

Кишмиш был черный, хорошо просушенный, отборный. На базаре такой шел по царской цене.

Мне захотелось высыпать в рот сразу всю горсть.

Маня ловко кидала в себя по штучке. Ткнув пальцем в синяк, беззлобно сказала:

— За тебя гостинец. «Талисма-ан настоящий, сама испытала», — передразнила она. — Моя была правда: брехня все это!

— Ну и не брала бы, не заставляли! — обиделась я.

— Не-е, я нарочно узяла. Думаю, спытаю, шо за талисман. Думаю себе: ну-у, шо теперь ни сделаю, пацанки мне нипочем. А оно вон как вышло…

Маня еще достала кишмиша, еще сыпанула мне.

— А я и говорила — не поможет, — торжествовала я. — Чужие не помогают. Нужно, чтоб свой, личный… Давай-ка его, оттащу на место — и с концом. И так всю неделю живот по твоей милости крутило!

— Его ж у меня нема, — сказала Маня. И руками развела. Синяк полез у нее на лоб — удивлялась на мою непонятливость. А губы прятались в скобки-морщинки, подрагивая кончиками.

— Как… нема? — упавшим голосом повторила я.

— А так… Сама подумай: зачем хороших людей на понт брать? Шоб и они фонари получали? Нехай уж Манька одна за всех отстрадает. Ей на роду написано… Говорю же тебе: брехня это, а…

— Врешь ты все! Зубы заговариваешь. Давай талисман!

Маня хмыкнула с досадой.

— Говорят же человеку — нема!

Я вдруг поверила ей: талисмана и правда нет. Онемев, я смотрела на Маню. Она все кидала в рот кишмишины как заведенная и быстро-быстро перетирала на зубах. Глаза у нее сделались — две тусклые стекляшки: одна светлая, другая, где синяк, темная.

— И куда ты его? — тупо спросила я.

— А продала! — Маня мотнула черными овчинными ушами в сторону базарчика. Оживилась: — Апашке одной показала. «Берсан?» — говорю. Она так и зацапала. «Майли, — говорю. — Кишмиш давай, бир кило!»

— Как же ты… могла?! Ведь талисман не твой! — Я задыхалась. — Что же я теперь маме…

— Да она спасибо тебе скажет, увидишь. Маханке твоей не личит у талисманы играться! Шо ж это за наука выйдет — пополам с бабкиной брехней?

Манин подбитый глаз обличающе поблескивал из черных глубин.

— А кишмиш-то, глянь! — голос у нее стал сладкий. — Манька у таких делах дока… От це, думаю себе, гарно! Полкило будет мне — как пострадавшей за правду. А полкило Линке. Надо, думаю, ее подкормить: Вовка потому и замиряться не хочет, шо худых не любит!

Маня толканула меня плечом, захохотала. И уже по-деловому сказала:

— Забирай свою долю — у том кармане…

И повернулась, оттопыривая карман.

Я стояла, хлопая ушами, не веря глазам. Только чувствовала: она и вправду сейчас решит, что сделала доброе дело.

Мне стало все безразлично. Вяло, через силу, потому только, что непременно должна была сделать это, я ударила ее — словами.

— Не нужен мне твой поганый кишмиш… Подавись им… воровка!

Маня подняла ко мне непонимающее лицо — будто недослышала. «А?» — вскрикнул синяк с ее лица.

Я пошла от нее. И все сжимала зачем-то кулак. Пальцам было липко, мешало. Ах, да… Я остановилась, повернулась и запустила в нее слипшимся кишмишом.

Маня стояла, смутно белея в мою сторону лицом. Не погналась, не заругалась, как она умеет, страшно. Не крикнула мне: «Сама такая!» (Этих слов я боялась больше ее ругани.)

Молча смотрела, как я ухожу.

Мне стало нехорошо, как бывает, если стукну Люську. Просто потому стукну, что она чего-то не понимает.

… Наша дружба с Маней кончилась тогда — сразу, резко, как это случается в непримиримые четырнадцать лет.