Я, всё ещё чувствуя на себе вину, отмалчивался.

– Да “фазаны” вроде нормальные, Кесарь этот только воду мутит, хрен пойми кого из себя строит. Меня уже во втором карауле заставлял по пластунски по третьему посту ползать, вся куртка вымокла, а всё из-за того, что дерзить ему вздумал. Я хоть и тренер по футболу, но пару приёмчиков знаю, на гражданке ему бы не поздоровилось. Сопляк. Устав гласит, что нам следует слушать своих командиров, но такое, простите, без меня.

– Это армия, - с грустью заключил я.

***

После бессонного и тяжкого караула, по прибытию в роту нас, конечно же, не отбили. Разложив вещи и мыльно-рыльное в тумбочки, по приказу Веры караул отвели в пустое расположение соседней третьей роты, сменившей нас на постах для подведения итогов. Мы выстроились в одну длинную шеренгу по постам и сменам, а Потап встал рядом с Верой и Секачём напротив нас.

– Ну что, Ромыч, рассказывай, как всё прошло?

Потап, назначенный помощником начальника караула, переглянулся с Секачём и доложил, что наряд прошёл без происшествий, нарушений не было, ложных и просроченных пропусков изъять так же не пришлось.

– Плохо, нужно стараться изымать оные, а там глядишь и плюс к отпуску, хоп и в трёшечку, бац и увальняшка, - подытоживал Вера, дергая кривой челюстью.
– Будут ещё замечания?

– Будут, товарищ капитан!
– неожиданно встрял Кесарь.
– Некоторые бойцы первого периода плохо знают обязанности и выполняют поставленную задачу.

Потом он назвал мою фамилию и фамилии Гурского с Гораевым.

– А что же это вы, сержанты, плохо стараетесь, вам и лычки для этого висят, чтобы вы процесс контролировали. Но оно и хорошо. Там плац надо возле трибуны подчистить. Так что все остальные готовьтесь к отбою, а вы ребятки, - обратился к нам Вера, - переодевайтесь и ожидайте в расположении, сейчас припишу к вам сержантика.

Поступок Кесаря не удивил, а наоборот, придал к его персоне ещё больше ненависти и моего личного неуважения.

Вскоре мы втроём переоделись в повседневу, Лесовича не отбили с нами за компанию, и приставили ещё двух Ратькова и Мукамолова, которые должны были заступать в следующий караул.

За нами закрепили Вилю и под его началом, мы отправились в холодную за сподручным инвентарем. Взяли скребки с лопатами и пошли чистить плац.

Не знаю, как другим, но лично мне чистка снег даже нравилась, можно было молча подумать о своём, выпуская из-под носа и рта тёплый пар воздуха. Глаза были стеклянными, мороз убивал всякие зачатки сна и мы бойко бросая за бордюр слипшийся снег. Виля с большего помалкивал, лишь иногда покрикивая на нас поторапливаться и не молоть попусту языками. Впрочем, он был добрым малым, совсем недавно получив лычки младшего сержанта.

Снег ленно сыпал нам на головы, было слышно, как за частью проезжает транспорт, а со столовки пахнет горячим супом. Под ложечкой больно засосало. Есть хотелось страх, как сильно, и чтобы не думать о еде, я вспоминал своё детство.

***

В карантине во время всяческих передвижений по части, а в особенности по пути к “стелсу”, мы каждый раз горлопанили одну единственную песню "День Победы". Пару куплетов и припев. Ничего сложного. В роте же нам дали на разучку сразу три текста. И если в карантосе у нас было минимально времени, чтобы что-то разучить, в роте оно совершенно отсутствовало; в беспрерывном движении, постоянно озадачен, не присесть и не пёрнуть. Время появлялось лишь на вечернем просмотре телевизора, сидя на стуле друг за другом в несколько рядов, да и то, если мы вовремя успевали подшиться и совершить все иные процедуры.

Как сейчас, помню: "Прощание славянки", "Песня охраны" и беларусская "Абаронцы". Песни эти мы, конечно, выучили не сразу. Пару раз не покурили, постояли в сушилке на костях, но некоторым из наших и вправду тяжело давалось запомнить эти заурядные строки. Мы с Гурский пытались своими басовитыми голосами выручать положение, но этого было недостаточно.

– Пацаны, покажем как надо петь?! – обратился Гнилько к своёму периоду.

И весь “фазаняткик” заревел "славянку". Они превосходили нас по численности: восемнадцать ртов против пятнадцати запуганных желторотиков создавали впечатление целого батальона, да и физическая подготовка “фазанов” значительнее превосходила нашу. Я, Гурский, Сташевский, Раткевич, Индюков и Гораев ещё что-то из себя представляли, остальные же были дохликами и недоростками.

Вечером наш период поставили на кости и продержали в сушилке около часа. Потные, с дрожащими руками, мы положив перед собой листки с текстами песен, заучивали слова под неустанным контролем появляющихся то Кесаря, то Потапа, то Гнилько.

– Если так и дальше дело пойдёт, мы вас скоро пиздить начнём, - сказал Кесарь.

– Да я бы уже начал, - вмешался Гнилько.

– Подождите вы, - осёк их Потап.
– Сперва надо прощупать, кто чем дышит, а то вдруг стукача цыпанём, я на кичман за вас ехать не хочу.

Вечером на отбое нас построил прапорщик Станкович. Кости болели, в душе сидела обида на всех и на себя.

– Я знаю, пацаны, вам сейчас не легко, - обратился он к нашему периоду.
– Но надо как-то переждать, перетерпеть это время. Вун Петрович (это он про меня) высшее образование, учитель, ёпта, Гораев тренер по футболу, а стоит с вами восемнадцати-девятнадцатилетними и жмёт, не фыркает, потому что пацаны нормальные, я это точно знаю, и за них горой стоять буду. А слёзы эти ваши, жалобы, зачем они мне? Помните, именно первый период покажет, кто вы на самом деле есть.