– Чё, говнодавы, опять хернёй маетесь?
– весело крикнул он и посигналил звонком.

Ребята проводили его взглядом.

– Зеркало классное.
– сказал Дима.

– Да, - согласился Паша.
– цвет приятный такой, голубоватый. Он мне предлагал его на десять подшипников поменять.

– В колёсике?

– Ага.

– Не, в колёсике это дорого, вот если бы без колёсика.

Мимо колонной шли гуси. Большие, белые и гордые. Замыкающий колонну гневно смотрел по сторонам и зло шипел. Свернул к ребятам, немного постоял пристально на них глядя, высунул язык и уже хотел как следует зашипеть, но, спохватившись, бросился догонять ушедших вперёд сородичей.

– Какие же они говнистые. Лучше б ты гуся завалил.
– сказал Дима.

– Я их боюсь.

Дима засмеялся.

– И вся улица знает почему. Ты ж до сих пор веришь, что если будешь ссать возле сарая, то гуси тебе писюн оторвут.

Паша залился краской, а Дима зашёлся пуще прежнего:

– Дед у тебя садюга тот ещё.

– Ну ладно, хорош уже.
– буркнул Паша.
– Мака хочешь?

– Давай, тащи.

Паша принёс белый холщовый мешочек, полный мелкой чёрной крупы.

– Не понимаю, - сказал Дима.
– что с ним такое наркоманы делают, что даже умирают потом? Сколько мы с тобой уже его сожрали и хоть бы что.

Паша пожал плечами:

– Говорят, варят.

Дима сморщился.

– Дрянь какая. Хотя, наверное, варёный мак это такое говно жуткое, что от него и сдохнуть можно.

На крыльцо вышел дед.

– Пашка, вынеси ведро!

– Щас, иду!
– крикнул Паша и недовольно сказал Диме.
– Там в этом ведре больше половины баба Света понассывала.

– Это сестра бабки которая?

– Ну да, она ж не ходит. Нагадит в ведро, а мне потом выноси.

– А ты её как бурундучка.
– рассмеялся Дима.

– Придурок.

Паша понёс выливать ведро в речку. В числе других отходов туда плюхнулся большой подгузник, до того скрываемый на дне ведра толщей мутной вонючей воды.

– Дед!
– закричал Паша.
– Дед!

Дед показался на крыльце.

– Вы нахрена памперс в это ведро кинули?

Дед немного постоял, видимо, осмысливая значение услышанной информации, махнул рукой и ушёл обратно в дом.

Дима довольно смотрел на Пашу.

– Сколько мы насобирали?
– спросил он.

– Штук тридцать.

– Полыхнёт.
– радостно сказал Дима.

– Полыхнёт.
– подтвердил Паша.
– Серёга у бати возьмёт соляру.

– Это хорошо. Надо повыше сделать, чтоб даже в деревнях видно было и на Юго-Западе.

– Да будет. В том году сколько, штук пятнадцать всего, а горело так, что даже в газете написали.

Дима сорвал с растущего рядом куста смородины несколько кисточек с ярко-красными ягодами и принялся рассматривать на свету их тонкие желтоватые прожилки.

– Что девки?
– спросил он.

– А что девки?
– с возмущением ответил Паша.
– Я лично Маринку позвал, а ты смотри сам.

– Таньку не судьба было вместе с Маринкой позвать?

– А что я-то?
– ещё больше возмутился Паша.
– Тебе надо, ты и зови. Как бы я их обеих позвал? Как? Маринка бы обиделась, решила бы, что я ещё и к Таньке подкатить хочу.

Паша поднял с земли камень и раздражённо швырнул его в речку.

– Мог бы и позвать для друга.
– ядовито-тихо сказал Дима.

– Да ты достал!..
– Паша сорвался в крик, но Дима перебил его.

– Харэ орать. Ты знаешь, что я стесняюсь её пригласить, стесняюсь, понял?
– раздражённо выпалил он.
– Я ж тебе ничего не говорю за твоих гусей, я ж не смеюсь, что у тебя такой недостаток есть. Я понимаю. Вот и ты мог бы с пониманием... Ай, ну тебя.
– махнул рукой.

Некоторое время ребята не разговаривали и смотрели в разные стороны.

Далеко в стороне по шоссе ехал милицейский УАЗик. Он обогнал запряжённую сивой лошадью телегу и повернул на параллельную улицу. УАЗик остановился возле дома Серёги. Двое милиционеров вышли из машины и зашли в дом. Через некоторое время они вывели Серёгина отца с заломанными руками и усадили в УАЗик. Из дома выбежала мать Серёги. Её лицо было красное от крови. Она била руками в дверцу УАЗика и кричала "Пусть дома! Пусть дома!". УАЗик уехал, мать ушла в дом.