***

Очевидно, я качественно драил сортиры, потому что через год меня перевели в санитары оперблока. Когда я гордо объявил об этом дома, отец засмеялся:

– Поздравляю! Ты начинаешь делать карьеру…

В оперблоке было гораздо меньше дерьма и гораздо больше крови. Вот тут-то и пригодилось мое врожденное латышское чистоплюйство. С фанатичным рвением новообращенного, допущенного в святая святых медицины, я до блеска вылизывал и шлифовал доверенный мне алтарь.

Старшая сестра оперблока, стерва по должности, сначала наблюдала за мной с подозрением, потом с удивлением и даже вроде бы начала уважать. Во всяком случае, когда после очередного контроля СЭС на стерильность у нас не нашли ни одног микроба, она сказала:

– Дурак ты, парень. Шел бы лучше в комбайнеры. За такую работу стал бы лет за десять Героем соцтруда. А здесь всю жизнь в нищете, и медалей не дают. Ну, принесут бутылку. Ну, сопьешься… Ты, наверное, плохо учишься? Или у тебя бедные родители?

Ну стерва… и в церкви стерва! Я аккуратно опустил тряпку в ведро с дезраствором и выпрямился.

– Первое: я отличник. Второе: мой отец – главный инженер авиазавода. Третье – я не сопьюсь. И четвертое… - я помолчал, рассматривая ее ноги. – В следующий раз, заходя в стерильную зону, меняйте обувь. В этих туфлях вы вчера шли по отделению. В туалет, между прочим…

Женщина вспыхнула, потом неловко засмеялась:

– Ладно, иди работай… фанатик недоделанный.

А мне было плевать. Я не хотел (стать?) быть комбайнером. Не хотел быть Героем или космонавтом. Я хотел быть хирургом.

***

При ближайшем рассмотрении все выглядело совсем не так романтично. Хирургия оказалась не чудом, а точно выверенным ремеслом и мало чем отличалось от работы токаря или сантехника. Основная разница в том, что токарь может выключить станок и уйти домой до завтра, а хирургу приходится работать как песню петь, на одном дыхании от первой до последней ноты. И всем наплевать, что тебе при этом хочется: курить, спать, или у тебя просто болит голова. Это только твои проблемы.

Да и боги-олимпийцы вблизи тоже оказались разными. Умными и не очень, смелыми и трусливыми, психованными холериками и «тормозами», спортсменами и алкоголиками. Талантливыми и просто работягами средней руки.

Есть интересная классификация хирургов, которую я узнал через много лет от опытной пожилой операционной сестры. На операции, как на охоте, человек виден насквозь, будто под рентгеном. Здесь не имеют значения твои титулы, должности и научные звания. Как в любви: или можешь, или не можешь. Операционные сестры делят хирургов на «потеющих» и «не потеющих». Потеют, понятно, от страха и неуверенности в себе. Бывают ситуации, когда вспотеет и не потеющий доктор. Но если он потеет всегда… шел бы лучше в комбайнеры. И сам бы не мучился, и людей не калечил. Операцию ведь можно сделать на пять, а можно и на три. Можно удалить мениск за семь минут, а можно за полтора-два часа. Можно песню петь, а можно ковыряться.

Разными были наши олимпийские боги.

Сморщенный, с тяжелым взглядом параноика Железный дровосек, который, казалось, вообще не спал и мог не отходить от стола сутками. Менялись усталые сестры, ассистенты, ему меняли маски, халаты и бахилы, а непрерывный процесс продолжался.

– Ванька, ты железный, что ли? – спрашивал его на операции ассистент-профессор.

– Да ну! – смеялся Дровосек. – Вот раньше были профессора: Спасокукоцкий, Войно-Ясенецкий. Светила! Элита! А мы с тобой кто? Ты – Дубинкин, я – Оглоблин. Пролетарии… Вот и приходится впахивать как лошадь. Блистать-то таланта нету.

Был желтый от привезенной из Африки малярии Китаец.

– Поехал, дурак, за большими деньгами. Пока спасал братьев по разуму, жена ушла к другу. Поменял, блин, жену на малярию. А деньги за год потратил. Даже машину не купил.

Был красивый, благородно седой, величественный профессор по кличке Шланг. На двери его кабинета блистала золоченая табличка с перечислением многочисленных званий: доктор медицинских наук, профессор, член-корр., лауреат и т.д.

– Прямо как надгробие. Только последней даты не хватает! – зло комментировал очередной оперирующий вместо Шланга ординатор.

Во время своих дежурств Шланг бесконечно обследовал поступающих больных, стараясь дотянуть до прихода на работу следующей смены, чтобы не оперировать самому. В результате вместо того, чтобы за час-полтора закончить тему, все отделение до конца его дежурства дергалось в напряженном ожидании. По пять-шесть раз за ночь лаборанты переделывали анализы, рентгенологи – снимки; в оперблоке, как оседланные лошади, торчали у пустого стола сестры и анестезиологи.

Но зато Шланг великолепно, ярко читал лекции и был кумиром студенток, меняя одну восторженную дурочку на другую чаще, чем операционное белье.