А защитник, убедившись, что помощи от Абдулы ему не дождаться, отпустил старуху в коляске со свидетельского места.

Теперь он прицепился к предполагаемому хулиганству «парня», — имена, конечно, назывались, в том числе имя «парня», но Абдуле и в голову не приходило их запоминать: зачем? Кому надо, запомнят: процесс открытый, вон, сколько прессы, — и если надо, припомнят.

Поэтому «парень» так и остался для Абдулы «парнем».

Защитник, тоже росту немалого, заметно выше Абдулы, на фоне «парня» казался коротышкой. Выйдя со своего места, он так и кружил вокруг него, словно желая наглядно подчеркнуть масштабы «парня» по сравнению с некрупным Абдулой в глазах присяжных:

— Так значит, едва увидев, как посыпались стекла, и услышав, как кричит пожилая дама в коляске, вы сразу повернулись по направлению, в каком она указывала, и не раздумывая нанесли удар подсудимому? — переспрашивал защитник.

— Да, ваша честь!

«Парень» подчеркнуто обращался только к судье: в нем чувствовалась воинская выучка обращаться только к самому старшему по званию среди присутствующих. «Услышать» даму в коляске он за грохотом не смог бы, но ее жест оказался достаточно выразительным. Поправлять защитника «парень», однако же, не стал, да тот и времени ему не дал, сразу продолжил:

— От вашего удара подсудимый сразу потерял сознание. Вы что же, не подумали, что можете его покалечить, даже убить? — защитник подчеркнуто уставился на кулачищи «парня», а затем перевел взгляд в сторону щуплого Абдулы.

— Видите ли, ваша честь, — «парень» держался почтительно, но уверенно: — я воевал во Вьетнаме. Там быстро привыкаешь особо не раздумывать в боевой обстановке. Те, кто не привык, оттуда не вернулись…

«Парень» пожал широченными плечами, а потом сделал легкое движение корпусом в сторону Абдулы, как бы подчеркивая: вздумай я раздумывать, меня бы здесь сейчас не было, да и этого субчика тоже.

— Но вы же совершили немотивированное нападение на человека, про которого ровным счетом ничего не знали! — не унимался защитник.

— Немотивированное? — в голосе «парня» и на его круглом лице отразилось такое недоумение, которое лучше всяких слов выражало: вдребезги стекла, почва дрожит, здание рушится, дама криком заходится, пальцем указывает, — какие еще нужны мотивы?!

По ропоту в зале и среди присяжных защитник определил, что дальнейшими вопросами только усилит раздражение, и сник:

— У защиты больше нет вопросов к свидетелю, ваша честь! — но тут же спохватился: — Зато имеется вопрос к прокуратуре: не собирается ли уважаемый прокурор выдвинуть против данного свидетеля обвинение в немотивированном нападении?

Прокурор, не помощник, а этот самый, который сейчас в лифте, поднялся со своего места и внушительно произнес:

— Прокуратура не усматривает ни малейших оснований для такого обвинения.

И сел. Судья даже прореагировать не успел, да и на что тут реагировать?..

Так что попытка спровоцировать судебную ошибку, — а чем еще могло бы оказаться оправдание Абдулы? — защитнику явно не удалась. Еще бы, куда ему, замухрышке казенному: защитника Абдуле назначила казна… Какой-нибудь подлинный мастер своего дела смог бы, наверное, добиться если не оправдания, так хотя бы смягчения кары, но такие мастера берут такие гонорары, — ни у Абдулы, ни в организации нет таких денег, а даже если бы нашлись, пошли бы лучше на дело, Абдула сам бы так сказал, если бы спросили. А для себя — принять с достоинством смерть будет самое лучшее дело.

В этот момент лифт несильно дернулся, лязгнул и остановился. Надо же, поразился Абдула, сколько всего вспомнилось за такое короткое время! Только и прошли сотню шагов по коридору, да в лифте съехали на три этажа… Или на четыре?! — Абдулу обдало холодом. Он знал, что его камера находится на третьем этаже, а казни совершаются в подвальном. На сколько же мы съехали, на три или на четыре? На «стул» или же на свободу? — Абдула даже не удивился, что «соответствующую тюрьму» и «оставшуюся часть заключения» он назвал этим словом. Не до того было.

Щелкнула решетчатая дверь, на ослабевших ногах Абдула вышел за охранниками в вестибюль и первое, что увидел, это пробивавшийся из-за двери в дальнем конце вестибюля солнечный свет. Не подвал! Свобода!!!

Чувство облегчения так поглотило Абдулу, что все дальнейшее он видел, как сквозь сон: какие-то вопросы, подписи в журналах, — подписывал, не задумываясь, — щелканье замков, потом повели не к той двери, откуда свет, а в другую сторону, распахнули другую дверь, за ней — крытый ангар, и вплотную к двери распахнутые дверки тюремного фургона. Ступенька-другая откидной железной лесенки, и вот — мы уже в фургоне, тюремные охранники захлопнули снаружи дверцы, те двое в штатском тоже остались снаружи, а внутри, при тусклом свете лампочки, — окон не было, — Абдула увидел смутные силуэты двух других охранников, одетых в какие-то странные комбинезоны темного цвета. Ему указали на средний стул из трех у глухой передней стенки, спиной к движению и, только сел, пристегнули к подлокотникам запястьями. Охранники уселись по бокам.