– Ну?

Голос в телефоне сказал деланным простонародным говорком:

– Ох-хо, Пашка, как дела, фрателло? Семья в порядке? Мучачи не жалуются, триппер не подцепил? Слушай, куло, внимательно. Очень внимательно слушай. С предельным вниманием. Есть один новенький Лейер Плейер, шестая версия, вывалился из кузова при транспортировке. Триста зеленых – и он твой. Что скажешь, фрателло?

– Наличных мало сейчас. Может к следующей пятнице…

Но именно в этот момент он вдруг посмотрел на деньги в кулаке и запнулся. Чуть подумав, сказал:

– Погоди.

Прижимая телефон к уху плечом, он быстро отсчитал из денег, данных ему Рылеевым, нужную сумму, и посмотрел на оставшиеся. Сказал тихо сам себе, глядя на правую руку:

– Его.

Переведя взгляд на левую, закончил мысль:

– Мои.

И сказал в телефон:

– Ладно, хули там. Встречаемся где обычно?

Договорившись, он посмотрел в перспективу улицы, проверяя, действительно ли ушел Рылеев, или следит за ним из-за угла, падла. Рылеев не следил. Тогда Пашка залез в вуатюр и включил мотор.

Прозрачность – так называлось, совершенно официально, здание, состоящее из шести этажей, шестиквартирное, каждая квартира занимала целый этаж. Сталь, бетон, затемненное стекло – почти как «Спокойствие», но с зеленоватым оттенком затемнение. Здание примыкало к восьмиэтажному отелю, построенному десятью годами ранее по стандартному проекту, без излишеств. В отеле наличествовал бар, и соединялся бар с вестибюлем Прозрачности дверью с компьютерным замком – для удобства ее, Прозрачности, обитателей. Вид с улицы – козырек над входом в отель и бар, вывеска в окне – «Катькин Бюст», над надписью улыбающееся девичье лицо, и не очень понятно, при чем тут бюст, никакого бюста на картинке нет, и что за Катька, уж не Екатерина ли Вторая. Но нет, Екатерину лицо на вывеске нисколько не напоминало, и одноименных легенд кинематографа тоже.

Д. Левицкий. Портрет Екатерины Второй

Справа от входа в Прозрачность располагался въезд в подземный гараж с дверью, поднимающейся вверх с помощью мотора, с дистанционным управлением.

Рылеев постоял возле дверей Прозрачности, поколебался, и направился ко входу в отельный бар. Остановился у входа, вытащил телефон.

Черты лица его смягчились, на губах появилась озорная улыбка – Рылеева стало не узнать. Действовала непосредственная близость домашнего очага. Вне этой близости Рылеев себе такого не позволял. Изменился и голос, став ласковым, чарующим:

– Алё, высочество высочайшее! Не присоединиться ли вам к верному вашему пажу, ждущему вас в Катькином Бюсте?

На другом конце отозвались:

– Полчаса. Дай мне полчаса.

– Федотова, дорогая моя, целые страны завоевывались, бывало, в меньшие сроки. А в душ ты и потом можешь сходить.

– Рылеев, у меня голова в пене. Подождешь, авось не растолстеешь. Поотжимайся пока что от пола, раз тебе делать нечего.

– Ага. Ну, хорошо.

В баре болталась дюжина клиентов, о чем-то трепались. Выделялся сидящий у стойки Цицерон – стройный смуглый мужчина небольшого роста, в безупречном костюме, с черными волосами и кавказскими чертами лица. Всякий раз, когда Цицерон снисходил до разговора с другими представителями человечества, а снисходил он часто, потому что был по натуре снисходителен, дикция его поражала неподготовленных своею чистотой, а бархатный баритон очаровывал, звучал даже приятнее рылеевского. В данный момент Цицерон корпел над какими-то бумагами, разложенными на стойке, время от времени отпивая виски из тамблера. Встретились взглядами. Цицерон кивнул, и Рылеев подошел и сел на стул рядом с ним.

– Цицерон, – сказал Рылеев бодро.

– Рылеев.

Цицерон произнес фамилию собеседника с большей тщательностью, чем того требовала ситуация. То есть, с легкой издевкой. Таким же образом он произносил вообще все имена и фамилии, а также некоторые слова в предложении – вроде бы наугад выбранные.

Подошел бармен и посмотрел вопросительно. Рылеев повернулся к нему.

– Как обычно?

– Да, пожалуйста.

Повернувшись снова к Цицерону, Рылеев сказал полувопросительно:

– Работаешь в длинный викенд?

Подняв одну кавказскую черную бровь, а другую оставив на месте, Цицерон критически окинул взглядом бумаги и сообщил:

– В отпуску работаю. Думал я исчезнуть на пару недель. Заслужил. Но пришел дебильный тропический ураган и учинил полнейший бардак на дебильном острове, который я собирался украсить своим присутствием. Аэропорт острова закрыл лавочку, на время или навсегда – не знаю.

– Мало, что ли, островов на свете?

Бармен поставил перед Рылеевым тамблер с виски. Цицерон криво улыбнулся.

– Понимаешь, Рылеев, моя так называемая герлфренд все обдумала своим так называемым умом, и теперь либо Парадайз Айленд, либо убейся об стену. Если бы мы поехали в другое место, она бы меня не бросила, разумеется – это было бы с ее стороны слишком резонно и гуманно – но продолжала бы предоставлять мне доступ к обворожительной своей плоти, в то же время лелея враждебные чувства в жестоком сердце своем. Женщины никогда тебе не скажут толком, чего именно они возжелали. Во-первых потому, что сами не знают, а во-вторых их любимая стратегия – увиливать, недоговаривать, и смотреть, не будет ли им от этого выгоды. И вот я здесь, работаю и жду, жду.