В. ПОЗНЕР: У моего близкого друга Марселя Пруста есть к вам несколько вопросов — постарайтесь на них коротко ответить. Какую черту вы более всего не любите в себе?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Несдержанность.

В. ПОЗНЕР: А в других?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Неопрятность и непорядочность.

В. ПОЗНЕР: Какое качество вы более всего цените в мужчине?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Порядочность по отношению вообще к… К слову «мужчина» порядочность. Извините, что говорю долго, но надо оставаться во всех поступках мужчиной.

В. ПОЗНЕР: А в женщине?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Вы знаете, остроумие. Это скрашивает.

В. ПОЗНЕР: Когда и где вы были более всего счастливы, вы можете вспомнить?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Да. Я очень был счастлив, когда попал в Гранд-Опера, когда первый мой спектакль состоялся. Потому что тогда это был прорыв. 10 лет они не приглашали вообще никого из России, и я был первый, кто приехал.

В. ПОЗНЕР: О чем вы более всего сожалеете?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Сожалею? Знаете, иногда сожалею о том, что я не успел сказать или совершить, наверное, те поступки перед теми людьми, которые ушли. Что я многое допонял потом. Я очень рано всех потерял. Знаете, когда это говорит человек, которому, допустим, 60 лет, — это одно. Но я всех потерял очень рано. Я многое тогда не мог понять — вот это сожалею.

В. ПОЗНЕР: Что вы считаете своей главной слабостью?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Я очень ранимый.

В. ПОЗНЕР: Какой недостаток вы легче всего прощаете?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Прощаю? Я способен простить ложь.

В. ПОЗНЕР: А который никогда не прощаете? Есть такой?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Да, предательство… Подлость — не предательство. Подлость.

В. ПОЗНЕР: Когда вы предстанете перед богом, что вы ему скажете?

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Я скажу, что я старался жить честно. Именно перед богом. Потому что я вырос в очень верующей семье, и мой педагог очень интересно сказал один раз. Он не мог меня заставить в детстве заниматься, иногда не хотелось, потому что я был очень способный, у меня все получалось. И он мне один раз сказал: «Цискаридзочка, тебе так много дал Господь бог, что если ты этим не воспользуешься, Он тебя накажет». Он не знал, что меня этим пугали в детстве. И я так испугался, я так стал стараться. И я часто, сам перед собой такие вещи… Просто я думаю, что есть же какой-то высший суд все-таки.

В. ПОЗНЕР: Это был Николай Цискаридзе. Спасибо вам большое.

Н. ЦИСКАРИДЗЕ: Спасибо.

Совершенно неожиданно для меня, да и для телевизионного начальства, эта программа имела высочайший рейтинг. Но теперь, пересмотрев ее, я понимаю почему: Цискаридзе был великолепен.

В какой-то момент, пересмотрев это интервью, я подумал, что он исполнил своего рода танец, причем такой, что невозможно было оторваться от него. Что в нем было главным? Филигранная техника? Страсть? Обаяние? Да, конечно, всего этого было вдоволь, но для меня главными были его необычайная искренность, прямота и ум.

Должен признаться, что к артистам сцены — не важно, балетная ли, оперная ли, театральная ли, у меня есть предубеждение: априори предполагаю их…ну, если не глуповатыми, то как минимум не очень умными. Каюсь, хотя виноват в этом не совсем. Сколько режиссеров кино и театра говорили мне: «Пойми, актер — это пустой сосуд, который мы, режиссеры, заполняем требуемым нами содержанием. Умный актер — это беда, это вообще не актер».

Цискаридзе с блеском доказал, что это не так. Он был не просто умен, он был глубок.

Меня многие его ответы взволновали. Например, рассуждения о том, что победитель Олимпийских игрна всю жизнь остается победителем, танцор же должен с каждым выходом доказывать, что он победитель, но стоит ему сделать одно неверное движение и все закричат: «Акела промахнулся!». Кстати, Цискаридзе сильно удивил меня своей явной начитанностью — тут тебе, кроме Киплинга и Грибоедов, и Прутков, и Андерсен, и Мольер, и Чапек, не говоря о ссылках на Бисмарка и Павлова.