Это была ты со своими белыми кудряшками, я тебя узнала!..

— Маринка, просыпайся!.. Цепляйся за жизнь, Маринка! — я взяла твою холодную ладошку и потрясла её. И незамеченная, через минуту ушла…

Ноги понесли меня на тот самый пустырь — в тот туалет, рядом с которым тебя нашли в то утро. Даже днём бывший рынок, через который редко кто ходил в старую часть города, представлял собой унылое зрелище… «А что же было той ночью?» — вглядывалась я в пастообразную стену с буквами «Ж» и «М».

На грязном бетонном полу кучками сохли экскременты, заброшенный туалет всё ещё был посещаем. Смятые газеты, битое стекло, окурки и много подсолнечной шелухи… На земле валялись пустышка, которую обычно сосут младенцы, когда мамина грудь вне пределов досягаемости, и разбитая бутылка из-под сухого вина. И ещё две туфли в разных концах туалета — одна без каблука.

Я подняла их, потом пустышку и пошла домой, солнце почти зашкалило за горизонт.

— Дешёвая, — вертела я в руках пустышку, пока ехала в свой микрорайон. — Бутылка из-под «Сангрии»… Ты ведь покупала вино…

В окно смотрел яркий и холодный лунный луч, пока я засыпала. Пустышка и бутылка высвечивались на подоконнике. Твои туфли я положила на стул у кровати.

…Кто-то фонарём посветил мне в лицо, я зажмурилась, и через минуту — Маринка засмеялась и помахала мне рукой… как той самой ночью, когда мы с ней попрощались в начале Святой улицы. ПОЧЕМУ Я СНОВА ЭТО ВИЖУ?

…Я продолжала идти за Маринкой, а не ехать, как ту ночь, в пустом автобусе в свой микрорайон.

— Марин, Марина… — громко позвала я. — Маринка, стой!

Но она уже входила в ночную продуктовую палатку у дороги. Она вбежала по ступенькам, пропустила кого-то и вошла… Из палатки вышла маленькая женщина со свёртком… Ребёнок! Завёрнутый, как кокон, и очень махонький на вид свёрток, там должен лежать месячный младенец…

Я озадаченно взглянула… Стояла ночь, градусов пять, эта женщина была одна с грудным младенцем на дороге у магазина… У обочины с выключенными фарами стояла какая-то кособокая легковушка, в ней кто-то курил, рубиновый сигаретный огонёк светил со стороны водительского сиденья…

Марина что-то покупала, показывая рукой продавщице… Я поискала глазами женщину с ребёнком и увидела её голосующей за деревом… Никто не останавливался, машины проезжали мимо.

Я озадачилась ещё больше и попыталась войти внутрь палатки, Маринка увидит меня, и мы вместе пойдём с ней домой! Я буду сторожить её до самого утра! Я толкнула дверь, а она не поддалась, я взглянула — у меня не было рук!!!

Это был всё-таки сон…

Марина вышла и, помахивая пакетом, в двух шагах прошла мимо и быстро побежала к дому… Я за ней.

И вдруг я в страхе проснулась!.. У моих ног на кровати сидел Длинный Коля.

— Чего тебе? — крикнула я.

— Ты знаешь, — сварливо проворчал Пылинкин и сплюнул. — Спроси, почему я умер, как собака!!!

— Исчезни, гад!..

Я села на кровати и вдруг подумала, а как же я помогу Маринке?.. Нужно взять какое-то оружие — и потяжелей! Марина, ведь мы будем отбиваться?.. Сколько их было — один или два, ну тех, кто напал на тебя? Я в спешке обежала своё жилище, схватила кухонный нож и тяжёлую банку с зелёной краской и, кинув всё это в пакет, легла и намотала его на руку.

Пока я снова заснула, прошло не меньше часа, но время как-то ужалось, и я увидела Маринку, правда, она шла не в сторону своего дома по ночной дороге, её красная куртка мелькала в середине пустыря — она почему-то бежала к туалету!!! Я рванулась за ней и вдруг услышала — крик!

— Маринка! — крикнула я и снова проснулась… На моей кухне кто-то кидал кастрюли об пол! Пылинкин… бледный гость из прошлого!..

— Так что, не узнаешь?.. — брякнув сковородой о линолеум, склочно спросил Длинный.

— Убью! — завопила я и вцепилась ему в воротник. Длинный стряхнул меня, как букашку, и говнистым шагом вышел через закрытую дверь.

Но я снова заснула и оказалась на совершенно тёмном пустыре… Сзади торчала автобусная остановка, и горел жёлтым светом фонарь над палаткой… Впереди, через кучи арматуры темнел карточный домик туалета… Я, подвывая, бросилась туда… на моей руке болтался тяжёлый пакет с краской и кухонным ножом…

Он обернулся, и я сначала не узнала его — скрученный галстук и бледное лицо, перечёркнутое злобой…