— Ты чего? — удивился Володя. — Да ты не расстраивайся.

И он опять зашипел, загоготал и, вытянув руку, как длинную птичью шею, стал сердито и сильно долбать пальцами, сжатыми щепотью. Бедный Гадкий утенок метался туда и сюда, но жесткий клюв настигал его в траве, возле дерева и у самой Нюркиной коленки. Володя шипел, гоготал и, подняв еще выше свою руку, хотел щипнуть край линялого Нюркиного платья, но Нюрка вдруг оттолкнула его и, втянув голову в плечи, пригнулась к траве и прикрыла то самое место, куда направлялся железный клюв.

— Не дам, не дам, ы-ы-ы! — выкрикнула она, не поднимая головы с земли и защищая собой одинокого Гадкого утенка.

Володя остановился:

— Ну вот. Здравствуйте!

Нюрка затихла и, уже стесняясь, поднялась.

— Чудачка ты, — сказал Володя и снял соломинку с ее мокрой щеки. Потом он накрыл голову подсолнухом, как шляпой, и поклонился Нюрке. Она не засмеялась.

— Да ну тебя. Слушай дальше.

— О-ой! — радостно протянула Нюрка, когда появился прекрасный лебедь. И вздохнула. Потом сидела и улыбалась. Ничего не спрашивала, только теребила в руках траву-метелочку.

Иногда Володя читал про себя или насвистывал, или думал о чем-нибудь. Нюрка ему не мешала. Дни летом долгие-долгие, особенно, если нельзя бегать и приходится сидеть возле дома в этом саду-огороде. Нюрка научила Володю различать всю ботву на грядках, даже петрушку от сельдерюшки.

Володя каждое лето приезжал в деревню и сад свой знал хорошо. Но только всегда это были просто ряды яблонь. А теперь: вот старая, как бабушка, медовка с желтыми, душистыми яблочками, вот стройная грушовка, яблоки нежные, продолговатые, как сережки у молодой хозяйки. А рядом апорт, статный молодец, ствол высокий, ветви сильные, с тяжелыми плодами. Все они стали, как добрые знакомые, с которыми можно поздороваться.

Нюрка сегодня что-то не приходила, и стало тоскливо. Вот тебе раз! Немудреная такая девчонка, семи годов ей нету, и молчит все больше, стесняется. А без нее скучно. Она умеет слушать тихо-тихо, даже то, что уже знает, она умеет удивляться тому, чему никто не удивляется. Она умеет и смотреть. Долго, внимательно, и как Володя плетет плетку-семихвостку, и как ползет по сучку зеленая гусеница. Ей все интересно. И с ней интересно.

Нюрка, приходи!

Сначала Николка совсем приуныл. Неужели сюда никто не приедет? Из ребят, конечно. Так и пробудешь с этой бестолкухой. Все она путает или забывает. И белобрысая тоже. Вчера прибежала, хлоп-хлоп глазами:

— Наша Топка ощенилась!

У Николки что-то прыгнуло в груди. На всякий случай он сказал:

— Врешь. Он и не думал. Он — пес.

— Ощенилась. Я сама видела. Я подошла…

— Видела?

— Видела. Я же подошла…

Николка слетел с крыльца и понесся через двор.

— Топка, Топка! — почему-то не своим голосом позвал он у будки.

Толка не спеша вылез, глянул на пустые Николкины руки и лениво свернулся.

В груди опять что-то прыгнуло, только вниз, но Николка все же заглянул в будку.

— Где же ощенилась? — спросил он уже своим голосом. Опять сначала хлоп-хлоп, потом сказала:

— Вот тут, на спине. Я подошла, а она ощенилась… дубом.

— Фу, бестолкуха! О-ще-ти-ни-лась. Дыбом. Тьфу! Ну как с ней водиться?

А ведь мама говорила: «Скучать на даче не будешь, Николка. Хорошая девочка есть». А звать ее Ия. Прямо смех. Сроду не слыхал. Когда она подошла потом, уже после Топки, Николка нарочно спросил:

— Как тебя звать?

— Иечка.

— Что за яичко? — искренне удивился Николка.

— Не яичко. Иечка. И-и-я.

— И я? — Николка ткнул себя в грудь.

— Да не ты. И-и-я.

— И ты? — громче закричал Николка. Он решил, не жалея горла, громче вопрошать дальше: — И мы? И вы? — Но вдруг услышал:

— Бестолкуха.

Нет, она, кажется, ничего. Разговаривать можно. И даже, пожалуй, водиться.

Что это не выходит никто? Не видят разве, что утро? Даже куры встали давно. Вон ходят со своими младенцами, грудными цыплятами.

— Да куры-то всегда раньше всех встают, — сказала Нина бабушка, — а уж особо, если с цыплятами. Ну и мы тоже все поднялись, скоро выйдем.

Действительно, Ия тут же появилась… Облизала сметанные губы и доложила:

— Меня бабушка блинами почтовала.

Николка усмехнулся. Опять такая же.

— Раз почтовала, то конвертами, открытками… — со зла придумал он. — Ты сколько съела?

— Три… конверта.

Николка дернул плечом. Ладно, будет водиться.

Надо накопать червей для цыплят. Николка видел, как два цыпленка тянули каждый к себе одного червяка. Он решил накопать им целую кучу. Пусть наедятся, если их родители, куры-петухи, об этом не заботятся.