— Такие вот дела… — сказал, слегка растягивая слова, и вдруг заметил прислоненные к стене дома обрезки тесин и забранное такими же тесинами, наглухо заколоченное окно. Степан смотрел и ничего не понимал: зачем это Корней Лубянкин заколачивает окна? — Лишние, что ли? — полюбопытствовал.

— Теперь много чего лишнего… Шкуру с мужика сдерут и скажут: лишняя.

— А при чем тут, скажи на милость, окна твои?

— При том… — сузил глаза Лубянкин. — При том, что нашего брата, мужика, любая власть норовит взять за глотку.

— Что-то не пойму тебя, объясни толком, — попросил Степан, — что стряслось, чем ты недоволен?

— А ты всем доволен?

— Нет, не всем. Вот и давай разберемся.

— Чего разбираться, небось и без меня все знаешь…

— Чего я знаю?

— А того… того, что совдеп отвалил налоги, каких и при царе не было. Слава богу, дождались новой власти!..

— Погоди, — остановил его Степан. — Какие налоги?

— Такие… не мазаные, сухие! — горячился Лубянкин, губы его обиженно тряслись. — Такие, что куры смеются, а петухи слезы льют…

— Вот и скажи, может, и я посмеюсь…

— Да уж посмеетесь, посмеетесь, когда мужика по миру пустите.

— Послушай, ты вроде и меня в чем-то обвиняешь? Если так, скажи прямо.

— Прямо и говорю. Думаешь, испугаюсь?

— Тебя никто не пугает. А коли спрашивают, говори толком, без всяких околичностей. А то заладил: налоги, налоги… Какие налоги-то?

— А ты вон иди по деревне, тебе скажут.

— Я тебя спрашиваю.

— Дак я и говорю: окна-то не я один заколачиваю. Собак начали вешать, скотину резать… Виданное ли дело — по весне скот изводить! А куда денешься? Тридцать рубликов с лошади, двадцать пять с коровы… Кур и тех обложили. Раскошеливайся, мужик!..

— Это что же, совдеп обложил такими налогами?

— А то кто ж!

— Странно. Я вчера только был в совдепе, разговаривал с товарищем Двойных — ни о каких налогах не было речи. Вам что, и листы окладные уже вручили?

— Листов пока нет, но сказали, что будут. Ясно было сказано: налогом облагаются не только лошади и коровы, но и всякая другая домашняя живность, мелкий скот… Даже собаки. Окна, ежели их больше четырех, тоже подлежат обложению. А у нас тут редко у кого меньше четырех. Во, додумались!

— Да уж додумались, — усмехнулся Степан, начиная кое о чем догадываться. — Значит, так: окладных листов никто еще в глаза не видел, а скот уже начали резать и окна заколачивать… И сколько же окон надо тебе заколотить, Корней Лубянкин, чтобы от налогов увильнуть?

— Сколько надо, столько и заколочу.

— Ясно. Послушай, а кто вас об этих налогах оповестил?

— Оповестили, стало быть… Степана, однако, ответ не удовлетворил.

— Ладно, ты не ерепенься, — миролюбиво он попросил, — а толком все объясни: откуда это пошло? Слухи про налог.

Лубянкин потер переносицу ладонью, припоминая, должно быть, откуда в самом деле пошел слух о непомерных совдеповских налогах. Вспомнил:

— Дак третьеводни приезжали так же вот верховые… Собрали народ и объявили, все как есть зачитали по гумаге…

— По бумаге? — покачал головой Степан, окончательно уяснив для себя ситуацию. — Обманули вас, Корней… Как тебя по батюшке-то?

— Парамонычем был с утра…

— Вот я и говорю, Корней Парамоныч, вокруг пальца вас обвели. А вы уши развесили и все приняли за чистую монету.

— Это как обманули… зачем?

— А затем, чтобы панику посеять в народе, — твердо сказал Степан. — Чтобы вызвать у вас недоверие к Советской власти, к делу революции. Понял теперь?

— Дак это, выходит, наговор насчет налогов-то? — растерянно поморгал Корней. — Как же теперь?

— А чего тебе горевать, — язвительно посмеялся Степан. — Окна ты заколотил, собак попрятал — с тебя и взятки гладки!

— Да будет тебе, не до смешков. Это же по всей деревне такая кутерьма…

— Ладно, — построжел Степан и, подумав, прикинув что-то в уме, сказал: — Соберем народ и объясним положение. Нельзя, чтобы такие слухи брали верх.

Дальнейшие события развивались необычно и с такою быстротою, что Корней Лубянкин и глазом не успел моргнуть, как ударили церковные колокола и поплыл, поплыл над селом тугой звон, всполошив шубинцев. Вскоре на небольшой площади собрались и стар, и мал, удивленно смотрели на стоявших у церковных ворот пятерых всадников. Гадали, переговариваясь вслух: «Кабыть война не началась… Ой, лихо, лихо! Объявють, должно, набилизацию. Да когда ж этому будеть конец?»

Слабый ветерок шевелил гривы коней, шелестели в церковной ограде старые тополя, и распуганные внеурочным звоном галки, покружив, опустились на их раскидистые верхушки.