— Которым, по словам монаха, приговорен к смертоубиению наш визави.

Де Кинью с легким хрустом разломил пополам тушку розовой куропатки.

— Приговорил, да.

— Но отчего этот самый король, его, так сказать, величество, не казнил этого самого Рено путем обычным, топором или веревкою, а?

Де Бурви задумался, кустистые брови мощно сошлись на его переносице, и вдруг его осенило:

— А Рено уехал!

— Я и не подумал об этом, — де Созе потянулся за следующей устрицей.

Де Кинью отложил разломанную куропатку и, не став ее есть, потянулся за следующей.

— Меня волнует другое — мы слишком много пьем.

— Мы слишком много едим, — тяжко вздохнув, возразил маркиз де Бурви.

— Ни то, ни другое, — покачал головой де Созе. Он был старше своих спутников и попал в долговую яму к иоаннитам тогда, когда напарники еще и не начинали отращивать бороды. Потому, он признавался ими, в известной степени, предводителем.

— Получается, судари мои, что мы призваны нашими покровителями, сыграть роль палачей. Не больше, но и не меньше.

Де Кинью застыл с вонзенными в птицу зубами. Де Бурви с трудом разлепил свои брови.

— Это отвратительно! — сказал маркиз.

Де Кинью жестом подтвердил, что придерживается столь же благородной точки зрения.

— Может быть нам отказаться, пока не поздно, иначе мы навеки обесчестим наши имена? — задумчиво спросил предводитель.

Несколько тяжелых вздохов было ему ответом.

— Но тогда… — начал было де Бурви, но продолжать не стал, слишком хорошо всем было известно, что их ждет «тогда». Положение всем представилось настолько безвыходным, что у них пропал аппетит.

Де Созе, как и положено предводителю, начал придумывать выход из безвыходного положения.

— Но, судари мои, если вдуматься, приравнивать нас к палачам все же не слишком обоснованно. Палач расправляется с беззащитным, а иногда и со связанным противником. Что же наш Рено? А он будет не только освобожден от всяческих пут, но в руках у него будет к тому же меч. И меч весьма и весьма длинный.

— Разумеется! — вскричали в один голос де Бурви и де Кинью.

— Как, я спрашиваю, в таком случае будет называться все то, что меж нами произойдет?

— Поединок! — убежденно заявил де Кинью.

— Правильно! — восхитился столь верным взглядом на вещи своего молодого друга предводитель и велел харчевнику принести еще один кувшин хиосского.

Все с удовольствием выпили. Осушив свою чашу, де Созе вдруг нахмурился.

— А кто тогда, — начал он мрачно оглядывая своих соратников, — кто тогда назвал нас, благородных рыцарей палачами? Кто, я спрашиваю?!

Маркиз и шевалье задумались. Де Кинью даже обернулся, словно рассчитывая найти злопыхателя где-то поблизости.

— Кто?! — продолжал грозно, разгораясь справедливым гневом, вопрошать де Созе. — Ах да, — вдруг осекся он, вспомнив, что это именно он вспомнил сегодня за столом слово «палач».

Соратники конечно вспомнили об этом тоже и смущенно потупились.

— Неважно, — нашелся барон, — неважно, как называется человек в начале дела, важно, как сможет назвать себя в конце его.

Де Кинью и де Бурви облегченно рассмеялись.

— Серебро в волосах, золото в устах, — припомнил шевалье провансальскую поговорку.

В этот раз Рено Шатильонский явился в «Белую куропатку» несколько раньше, чем обычно. Посланники иоаннитов многозначительно переглянулись. Во-первых, они были довольны тем, что их расчет оправдался, добыча не пренебрегла ловушкой, во-вторых, в их глазах отразилось уважение к размерам добычи. Все же граф Рено был весьма крупен. Но без доспехов. Этот факт дополнительно обнадежил трех друзей.

Шатильон заказал себе кувшин пальмового набатейского вина и велел зажарить полдюжины птиц, указанных в названии харчевни. Сел в отдаленном углу, явно не желая привлекать к себе особого внимания. И присутствующая публика, и сам харчевник, и прислуга оказывали ему внимания больше, чем троим рыцарям-палачам вместе взятым. Де Бурви, де Кинью ревностно отметили это. Де Созе этому не удивился.

Чем старательнее Рено не привлекал к себе интереса окружающих, тем заметнее становилось, что интересен он всем. Сидя в углу, он стал безусловным центром харчевни. Очень скоро ему принесли все заказанное и хозяин долго плясал перед ним, расставляя соусы и подобострастно улыбаясь.

— Ну, ладно, — сказал де Созе, — пусть начнет есть, пусть. Нам велено его убить, но не велено портить ему предсмертный ужин.

Три пары заинтересованных глаз следили за тем, как была сокрушена мощными челюстями первая куропатка.