По мнению Его величества именно оттуда было легче всего составить объективное представление о положении армии, ибо и католические и сарацинские порядки будут рассматриваемы под одним углом зрения.

Де Ридфор не став спорить по существу, заметил лишь, что прогулка в некоторой степени опасна. До вражеских позиций оттуда не более тысячи шагов.

— Вечно вы ворчите, граф, — пожурил его Гюи настолько королевским тоном, что де Ридфора передернуло. Лузиньян вырвался на свободу и теперь даже не хотел вспоминать об оковах своей бывшей зависимости. Он упивался монаршей ролью так, будто был коронован сегодня утром. Время, чтобы поставить его на место, было крайне неподходящее. Гюи это понимал и резвился как ребенок, знающий, что учителю запрещено его наказывать.

— Ну вот, взгляните, граф, — они уже были внизу и ехали вдоль ручья, огибая молодые миртовые деревья. Король показывал в сторону своего лагеря, де Ридфор с большим интересом посматривал в сторону вражеского. Он был уверен, что их уже увидели оттуда и вот-вот атакуют и не хотел пропустить начало этой атаки, чтобы спокойно ретироваться под защиту своих арбалетчиков высыпавших к передовым постам.

— У нас не менее одиннадцати тысяч всадников, — продолжал король, — не говорю уже о пехоте и оруженосцах. Внушительное зрелище, да?

— Меня несколько беспокоит, что Саладин имеет возможность делить его с нами.

— Однако же и мы, клянусь всеми казнями страшного суда, имеем в отношении сарацинских сил ту же возможность, — парировал король.

Миновали еще один изгиб ручья.

— Что вы скажете об их численности, де Ридфор?

— Думаю сабель у них побольше, чем у нас мечей, хотя и не намного. Что же касается копий, то не взялся бы подсчитать.

— Так много?

— Так неопределенно. И потом я не уверен, что Саладин показал нам все, что у него есть.

— При надлежащем руководстве, сотня рыцарей должна рассеять втрое большую толпу этих степняков.

— На мой взгляд, у султана больше горцев, чем степняков, да к тому же его мерхасов можно без натяжки приравнять к нашей тяжелой кавалерии.

— Да, да, — немного рассеяно сказал король и повернувшись сделал свите знак, чтобы она приотстала.

Некоторое время Гюи и де Ридфор ехали стремя в стремя по голому берегу, едва прикрытому сухой травой, в тишине нарушаемой только храпом коней, да трелями каких-то пичужек в роще за ручьем.

— Я ведь специально привез вас сюда, граф.

— Я уже начал догадываться.

— Почему вы не говорите мне, Ваше величество? — неожиданно спросил Гюи, де Ридфор так выразительно посмотрел на него, что тот смешался.

— Ну, ладно, пустое. Впрочем, именно об этом я хотел вести речь. Тут вот в чем дело, граф, меня все оставили.

— Что вы имеете в виду?.. — де Ридфор вовремя остановился и подчеркнуто не сказал «Ваше величество».

— То, что сказал, то и имею. Брат Гийом, скрашивавший мое шумное одиночество во дворце, куда-то исчез. Да, кстати, вы что с ним не в ладах? Ведь он мил. Ну, ладно, об этом после. Так вот, что я хочу сказать. Знаете, что мне казалось тогда в тронном зале, когда я объявил, что сам возглавлю армию? Я думал, что совершаю грандиозный переворот, клянусь спасением души, и все ангельские чины приглашаю в светлые свидетели.

— Не сказал бы, что я вас понимаю.

— Да, я много говорю. Как бы это точнее выразиться, захотелось мне стать королем, вот что.

— Уже им будучи?

— Не надо, граф, не стоит. Кто лучше вас мог знать о моем истинном положении. Да и потом, разве не такого рода ситуациями наполнена вся наша жизнь. Порою лишь женившись на предмете страсти, законно им овладев, начинаешь путь к сердцу предмета, к истинной взаимности.

— Вы философ, Ваше величество.

Гюи обиделся, пожевал тонкими губами. В тонких губах меньше чувственности, чем в пухлых и ярких, но они говорят о затаенной, сэкономленной страсти.

— Все-таки я закончу, — совсем другим, не напористым тоном, заговорил Гюи, — мне кажется, что овладев наконец троном и настоящей властью, я понял, что власть эту мне просто-напросто подсунули. Бросили как собаке кидают кость. Подложили, как подкладывают сыр в мышеловку.

— Иерусалимское королевство не так обширно, как Франция, но слишком велико все же, чтобы приравнивать его к куску сыра.

Гюи тяжело, почти надрывно вздохнул и в некем изнеможении закрыл глаза.

— Мне кажется, граф, вы притворяетесь, делая вид, что не понимаете меня.

— Я очень редко притворяюсь, Ваше величество.

— Не называйте меня так, — глухо попросил Гюи, — я не знаю что мне делать. Все выражают готовность беспрекословно подчиняться, а это полностью парализует волю. Рыцари приветствуют меня, солдаты просто сходят с ума от счастья при моем появлении, а я не знаю что мне делать. Зачем мы только начали эту войну. Войну, в которой великий магистр ордена тамплиеров стремится увильнуть от командования армией. Для чего все это затеяно, граф?

Лошадь короля развернулась и он оказался лицом к лицу с собеседником.