— Недавно нами была одержана очень крупная победа. Не в упрек вам, братья, но имею я в виду не то, что папа римский в очередной раз подтвердил обещания свои касательно нашего ордена, и не то, что император константинопольский снял обложение с наших банкирских домов во всех землях ему подвластных, и даже не то, что Старец Горы из замка Алейк отныне является нашим неохотным данником. Это победы счастливые и о них вольно нам забыть. А имею я в виду одну несчастную победу, что принесла нам два месяца назад полное посрамление Госпиталя и смерть злобнейшего нашего врага, графа Д'Амьена. Самое неприятное в этой победе, что получилась она полной, сокрушительной и безоговорочной. Не мне вам объяснять, что в результате подобного успеха позиции победившей стороны очень часто весьма и весьма ухудшаются. Не из желания быть оригинальным говорю я это. Теперь все перед нами преклонились. Король теперь, по сути, только мелкий орденский чиновник. Даже заносчивый маркиз Монферратский считает своим долгом присылать нам льстивые донельзя письма. Не говоря уж о мелких вассалах Раймунда. Мы выступили против Синана под знаком мести за убийство графа Триполитанского, но судя по тому, что мне доносят, это мало кого обмануло. Нечего говорить и о горожанах Святого города. Иудейское и сарацинское население никогда не было опорой христианской власти и теперь не станет. В латинских кварталах роптанье. Наши донаты и облаты тихо вытесняются из торговых рядов и из аскалонского порта. В случае окрика местного комтура, положение восстанавливается. Но это пока, пока свежи воспоминания о нашей победе. Все приходские священники бубнят что-то о единой церковной власти. Обобщая сказанное, замечу что страх и ненависть к Храму царят сейчас в Святой земле. Но страх имеет обыкновение рассеиваться раньше ненависти. После победы над Д'Амьеном, патриархом и баронами, мы перешли некую грань, оставили устойчивый берег и оказались в опасной трясине.

— Я всегда уважал вашу способность заглядывать мыслью в будущее, предчувствовать опасность, брат Гийом, — сказал лысоватый, — но не преувеличиваете ли вы на этот раз?

— Прежде, чем заговорить на эту тему, я долго думал над всем этим. И не увидел во мраке моего размышления ни одного обнадеживающего проблеска. Вот взгляните на эту карту, — трость возникла над лужей, обозначающей Мертвое море, — здесь обозначены города, в которых стоят наши гарнизоны. Вы заметили, что рядом с каждым бело-красным флагом черная метка?

— Что она означает? — спросил брат Аммиан.

— Что в этих городах, в случае беспорядков в столице, мы не можем рассчитывать на поддержку населения. Да что там поддержку, даже на нейтралитет не можем.

— Почему?

— Помимо гарнизона или расположенной по соседству капеллы, в этих городах есть наши ростовщики и откупщики, и шпионы, которые уверовав в свою неуязвимость и обнаглев, не скрывают, кто они такие. В округе промышляют разбойничьи шайки с которых мы берем дань. И, если еще два года назад мало кто догадывался об этом, то теперь мало кто не догадывается. Граф де Торрож не внял нашим предостережениям и шайки эти расплодились сверх всякой меры. Иногда они грабят даже церкви.

— Можно распустить слух, что это сарацины, — заметил брат Кьеза.

— Но мечети они грабят также, не пропускают и синагоги. И получается так, что иудеи, сарацины и христиане не успокаиваются тем, что их постигает равное поругание, но ненавидят Храм с утроенной силой. В портах положение еще хуже, — указка пролетела от Мертвого моря к левому краю стола, залитому водой, — здесь вся торговля переходит в руки ставленников ордена, а владение ею оставляет скрытые, разумные формы и выливается в формы куража, непристойного глумления над совестью и здравым смыслом. Что я вам говорю, вам ли не знать наших господ рыцарей, особенно во хмелю и корыстном угаре.

Брат Аммиан заметил:

— Мы достаточно наслушались сетований и жалоб. Пора предложить какой-то выход из этого положения, иначе бунт всех и вся против ордена неизбежен.

— Я неоднократно объяснял графу де Торрожу, что происходит, и к чему ведет его неумная политика. А ведь тогда положение было много легче, чем ныне. И во время выборов я нарисовал впечатляющую картину перед магистрами провинций.

— Они вняли вам? — поинтересовался брат Кьеза.

— Нимало. Произошло самое худшее. Мне никто не возражал, ибо трудно возражать против очевиднейших фактов и логики. Тем более, насколько мне известно, а известно мне весьма многое, и во Франции и в Испании, и в Португалии, положение сходное. Государи готовы объединиться с самыми непримиримыми своими врагами для борьбы против наших невидимых, но перестающих быть тайными пут.

— Вы правы, брат Гийом, нас погубит даже не гордыня, так как она трактуется отцами церкви, а особый род спеси, болезни залепляющей духовные очи, — вздохнул брат Кьеза, — мы богаче всех в мире, мы сильнее всех в мире, это значит только одно — мы обязаны больше всех думать о судьбах этого мира.

— В частном разговоре любой из носящих плащ и даже имеющих перстень, готовы это признать, но в повседневной своей жизни, в ежесекундных столкновениях с людьми и обстоятельствами, голос глубинного разума глохнет и соблазн торжествовать над противником, явно побеждает желание управлять им тайно, — сказал брат Аммиан.

Де Труа опустил глаза, чтобы не встретиться взглядом с братом Гийомом. Справедливость полученного им выговора казалась ему все более несомненной.

— Да, братья, — сказал человек с указкой, — я не уверен, что наши воинственные гордецы довезут укоры совести, полученные во время тайных собеседований, хотя бы до побережья Святой земли. И лишь только их галеры отчалят, мысли примут привычное саморазрушительное направление. И это тяжело осознавать. А ведь каждый пейзан знает, что от лозы можно получить только столько винограда, сколько она может дать, и бесполезно ее хлестать, побуждая родить щедрее или чаще. Убить можно, убедить — нет. Мы ведь имеем дело со стадом, пока покорным, но в целом опасным.

В этом месте де Труа решился вступить в разговор.

— Но тогда, брат Гийом, несколько странно выглядит ваше ходатайство на выборах за графа де Ридфора, человека менее всего способного действовать в границах наших высших замыслов. Граф де Торрож был в сравнении с ним человек благоразумный.

Брат Гийом в задумчивости задел своей тростью «морскую гладь» в районе Аскалона, создав в мгновение ока бурю, способную уничтожить флот самой воинственной в мире державы.

— Сейчас я подхожу к главному моменту в своих рассуждениях. Вы правы, брат Реми, на первый взгляд мое споспешествование этому безумному кавалеристу, чудом еще в юности не сломавшему себе шею, выглядит нелогичным, но только на первый взгляд. Ибо то, о чем я говорю вам, братья, мне стало понятно еще полтора года назад. Именно тогда я, взвесив все за и против, пришел к выводу, что обычными средствами начавшийся процесс не остановить. Пусть мы где-то отыщем разумнейшего во всех отношениях великого магистра и в помощь ему подберем таких же светочей тамплиерского рыцарства, для всех орденских областей. Даже если произойдет такое чудо, ничего не изменится, ибо каждому из магистров нужны, для полноценного управления, сенешали и маршалы, прецепторы и комтуры, капелланы и приоры, нужны рыцари, оруженосцы, писцы и кузнецы. Чтобы сделать жизнь такой, какой она была во времена Гуго де Пейна, нужно переродить все тело ордена.