Примечание публикатора: по соображениям стиля, даты в дневнике старого молодого писателя опущены.

— Балдырин! — услышал я над собой резкий голос начальника. — Балдырин, положи паяльник на место!

Я поднял голову и увидел перед собой его разгневанное лицо.

— Тебе кто дал паяльник? Чего молчишь? Ну?

«Сказать? — думаю про себя. — Подведу Тимофея, вдруг премии лишит? Никогда! Я и так уже наделал ему неприятностей поверх головы: неделю назад сжег его новый прибор, над которым он бился два года. Тимофей меня успокоил: через полгода исправит».

Я оглянулся по сторонам. Что делать? В испуге отводят от меня глаза ребята, сидящие за своими столами. «Боитесь, — думаю, — зря. Балдырин не выдаст».

— В коридоре нашел! — говорю.

— Где, где? — переспрашивает начальник.

— В коридоре! — бодро выпаливаю я и гордо смотрю по сторонам.

В комнате раздался вздох облегчения.

— Ты вот что, Балдырин, зайдешь ко мне после обеда, а паяльник дай мне. Я его обратно в коридор отнесу.

После обеда захожу к начальнику. Смотрю, улыбается. Я удивляюсь.

— Садись!

Сажусь. Начальник думает. Потом говорит:

— Ты арифметику знаешь?

Молчу.

— Ну так вот, считай. Пришел ты к нам год назад. Через неделю сжег генератор и уже тогда я понял — далеко пойдешь! Через месяц горит осциллограф, а там… С тех пор нет и месяца, чтобы ты что-нибудь не вывел из строя. Тут я и прикинул: получаешь ты сто двадцать?

— Нет, — возражаю, — сто десять.

— Извини, я думал, что тебе прибавили. Работаешь год?

— Нет. Полгода, — отвечаю.

— А мне казалось год! Ну да понятно, столько сжечь! Так вот, я подсчитал: сжег ты, не считая прибора Тимофеева, на десять тысяч рублей. Мелочь считать не будем. А что будет дальше — и представить не могу. Вот я и думаю, если будем мы тебе в месяц сто пятьдесят платить, в год это будет нам восемь тысяч рублей дохода, а на работу ты ходить не будешь!

— Как это? — испугался я. — Не имеете права. Я — молодой специалист!

— А так, — отвечает он. — Поступай в аспирантуру. Целевую. Будем тебе сто пятьдесят платить, но с условием — защитишься, иди куда угодно, только не к нам!

Теперь я в аспирантуре. Мой шеф — симпатичный профессор, добрейший человек. Вчера я электронный микроскоп сжег, так он мне слова не сказал. Закрылся у себя часа на два. А потом вызвал к себе и предлагает досрочную защиту.

— Ночи спать не буду, — говорит, а сам плачет, — но к Новому году будешь кандидатом.

Мне понравилось.

— А что надо для этого сделать? — спрашиваю.

— Ничего! — закричал профессор. — Чтобы я твоей ноги здесь больше не видел. Явишься только на защиту.

Ну, я его поблагодарил и побежал в цирк. У меня как раз билет пропадал.

В кабинет начальника цеха Фигусова с разбегу влетает токарь Чемарданов (для смелости разбежался).

— До каких пор! — закричал он. — У нас будут заниматься обдолбаловкой?!

Фигусов вздернул брови.

— Это что за?..

— До каких пор! — перебил его токарь Чемарданов (действовала инерция разбега). — Народ возмущается! Вопрос давно назрел!..

Дзи-и-нь!.. — раздалось на столе.

Фигусов вернул брови на место и взял телефонную трубку:

— Да. Да?.. Понятно… У-у-у… Конечно… А как же… Пока-пока, — и, закончив, любезно предложил: — Вы садитесь, товарищ Чемарданов, поговорим, обсудим…

— Что тут обсуж…

— Как что обсуждать? Вот как раз — о чем вы говорите, об этой самой…

Дзи-и-нь!.. Дзи-и-нь!..

— Слушаю… Ну, я… Да… Ясно… Ну… Безусловно… Само собой… Да… Какой разговор?! Давай действуй… Так. О чем мы, товарищ Чемарданов? А, да! Очень хорошо!

— Что именно?..

— Вы прямо молодчага! Кстати, как у вас дома, товарищ Чемарданов? Все здоровы?