– А как быть с глаголом?
– уныло напомнил я.

– Каким глаголом?
– не понял ангел.

– Которым жгут сердца.

– А, с этим!
– Он хохотнул.
– Глагол отменяется. С ним немного напутали.

– Не много ли путаницы?
– всерьез обеспокоился я.

– Метод проб и ошибок.
– Он скомандовал: - Подойди сюда!

Я повиновался.

– Ты должен знать язык этого народа. Раскрой рот!
– приказал он.
– Как там у вашего поэта: "И угль, пылающий огнем, вложил десницею кровавой". Хорошо!
– От удовольствия его даже передернуло.
– Так и сделаем.

И не успел я - для приличия - хлопнуть клювиком, как в его руке появился небольшой уголек, ало светящийся под легким ветром. Быстрым движением ангел швырнул его мне в рот и, не давая опомниться, стиснул стальной рукой мои невинные челюсти.

– Терпи!
– властно сказал он.

Запахло паленым. Во рту болело и пекло.

– Сейчас пройдет, - с участием молвил мучитель.

И правда, все прошло. Давясь, я сплюнул под ноги черноту и в ярости прохрипел:

– А процедура была не такая теплая, хирург!

– То есть?
– поднял бровь Льноволосый.

– "И жало мудрыя змеи в уста замершие мои вложил десницею кровавой", прокашлял я.

Пророк захохотал.

– Хочешь жало, пожалуйста, сейчас сделаем.

– Нет-нет!
– испугался я.
– Обойдемся без поэзии, знатоки вы в ней хоть куда.

– Не надо, так не надо, - равнодушно подвел итог ангел.
– Живи, смотри, не кашляй, веди себя естественно. Люди тебя не тронут, еще и молиться будут. Скоро летнее солнцестояние, у них пройдут главные обряды, будет на что посмотреть, - недобро усмехнулся он и исчез.

"Три тысячи лет до новой эры, - застонал я.
– Мама, ты родила меня заново!"

От юрты бежал мужчина средних лет.

– Господин, - он упал передо мной на колени, - прости нас, мы не знали, что ты жрец водяной Луны. Я буду служить тебе. Одежду уже доставили, и она ждет тебя.

– Где?

– Там.
– Он указал на юрту.
– Завтра после часа зайца начнется обряд. За тобой пришлют лошадь. Пойдем, господину нужно переодеться и подкрепиться.

Мы вошли в жилище. Старая женщина с дубленым коричневым блином вместо лица склонилась передо мной. Я поднял ее с колен и ласково погладил по голове.

– Спасибо, матушка, за ласку и почтение. Покажи мне, милая, где мое место.

– Здесь все твое, Мэн.

Это они так переделали мое имя. Женщина взяла меня за руку и подвела к куче разноцветных войлочных ковров, лежавших в углу. За ними виднелась смуглая копченая сковородка востроглазой детской мордашки.

– Здесь господин будет спать, - сказала старуха.

– А это кто?
– показал я пальцем на лукавую луковицу.

– Это Ай, мой внучек. Подойди и поклонись господину, - приказала старушка.

Малыш бесстрашно выбрался из угла и старательно поклонился мне до пола.

– Здравствуй, Ай, - сказал я.
– Сколько тебе годков?

Он не понял.

– Сколько тебе зим?
– поправила бабка.

– Пять!
– Мальчик смело выставил пятерню и улыбнулся.

– А мне сорок пять, - сказал я, беря в свою ладонь детские пальчики и легонько пожимая их.

– Не... Ты живешь без зим, все умирают, а ты живешь. Мне так бабушка говорила!
– увидев в моих глазах вопрос, звонко воскликнул малыш и юркнул под панцирь старой черепахи.

"Во как!
– изумился я.
– Не хватало еще стать бессмертным".

Я переоделся в длинный черный кожаный балахон с золотой бляхой на груди, напоминавшей острые кривые рога. Принесли ужин: мясо с приправой из пахучих трав. В пиале дымился чай, в сотах истекал мед, желтел сыр, и еще что-то острое и жгучее лежало пучком зеленой травы. Ее клали в чай. Я наелся и прилег в своем личном углу. Тишина звенела. Ее можно было резать на мелкие кусочки, и в каждом кусочке обнаружился бы свой оркестрик с певцом. Певцы изнывали от неведомого мне восторга, и песни текли. "Спать", - звали они мои усталые члены. "Спать", - плавилось масло моего розового мозга. "Спать", шептала в углу тень, целуя разомлевшего ребенка. И я уснул. Но не надолго. Сон оборвался гомоном и криком. Было раннее утро, я стоял у входа в юрту. Человек три

дцать мужчин лежали у моих ног. Лбами в землю, руки вытянуты вперед.

– Встаньте, - приказал я.

Они вскочили.

– Вы знаете, кто я?

– Да, - закричали они, - ты жрец мертвых!

"Ничего себе!
– ошалел я.
– Так я местный Харон. Ну и сволочь эта сивая морда! Удружил, ничего не скажешь".

– Что вы хотите, люди?
– спросил я в надежде, что они сами подскажут ответ.

От толпы отделился старик. На нем было столько морщин, что он походил на обломок древних миров, покрытый сетью марсианских каналов. Беззубо шамкая, марсианин поймал ртом воздух и вымолвил: