Я замолчал, не зная, как объяснить. В лагере оставался мой друг, Валька Коновалов, и все ребята, но я хотел показать мальчику свою дружбу и то, что хочу остаться здесь, с ним.

Он все понял и отрицательно покачал головой:

– Нужно быть там, где тебя ждут.

Я продолжал молчать, и, наверное, поэтому он повторил:

– Если ждут, значит, ты нужен.

– Ты улетишь?

– Не сейчас... после... Приходи, когда начнет темнеть.

Он поспешно отвернулся и склонился над орнитоптером. Я постоял еще немного, потом пересек овальную поляну и побежал по узенькой тропинке с чуть примятой травой назад, в лагерь.

То, что я делал в этот день в лагере, начисто исчезло из памяти. Осталось только воспоминание о суетливой поспешности, будто от того, что делаешь все быстро-быстро, можно подогнать время. Оно тянулось, как разогретая на солнце смола, и каждая новая минута цепко прилипала к предыдущей и отталкивала следующую.

Но вдруг солнце зашло, и наступили сумерки. И тут же пришло спокойствие. Теперь я знал, что нужно делать, знал свой путь.

В лесу было почти темно, и я чуть не споткнулся о знакомый корень.

Мальчик стоял на поляне лицом ко мне. Что-то в нем изменилось, но я не сразу понял, что.

Он шагнул мне навстречу, и тогда я разглядел очертания перистых крыльев вдоль согнутых в локтях рук. На груди, закрывая светло-коричневые полоски ссадин, белели крест-накрест уходящие за плечи лямки орнитоптера. Взгляд его был все такой же спокойный и серьезный.

– Ты уже...
– я не знал, как сказать.

– Все готово, - отозвался он.
– Улетаю.

– Насовсем?

– Да.

"Да" прозвучало так твердо и окончательно, что у меня сжалось сердце. Он все понял и добавил:

– Я боялся, не придешь.

Значит, ему тоже тяжело расставаться.

Я не мог примириться.

– Но...
– начал я и замолчал.

– Понимаешь, я не могу...
– как-то очень тепло сказал он.
– Меня ждут.

– Где?

Правая рука его вместе с крылом орнитоптера чуть приподнялась в сторону и плавно опустилась.

– Там, - сказал он.
– Далеко. Ты не знаешь...

Ни о чем больше я не стал спрашивать. К чему? Все равно ничего нельзя изменить.

С опущенными руками он подошел к узкоствольной сосне с твердыми крепкими сучьями. Спину его, как два щита, прикрывали крылья.

Вдоль сосны тянулась веревочная лестница, терявшаяся у самой верхушки в потемневшей хвое. Лестница была закручена, и мальчик несколько секунд терпеливо выпрямлял ее.

Потом он обернулся в последний раз и улыбнулся не то виновато, не то ободряюще. И опять мне показалось, что я где-то видел его раньше. Веревочные ступеньки туго натягивались под ним, как тетива. Где-то у вершины сосны он переступил на кряжистый сук и немного расправил крылья, сохраняя равновесие.

Надо мной был уже не знакомый мальчик, а огромная сильная птица, готовая к полету. Оттолкнувшись от дерева, птица нырнула в пространство, и упругие взмахи крыльев плавно разгребли тугую темноту.

Мальчик поднимался вверх по наклонной линии и становился все меньше и меньше, пока не исчез.

– Кто ты?!
– что было силы закричал я, потому что нас разделяло уже не несколько метров высоты, а бескрайнее небо, едва освещенное неяркими точками звезд.

И тогда из этой бездонной чаши, хранящей неумирающую бесконечность, протяжно и отдаленно, как эхо, донеслись какие-то неясные слова:

– Я... Я... Кар...

Икар?

И тут я вспомнил. "Поднялись в воздух Дедал и Икар, чтобы улететь на родину в Афины, с острова Крит, где их держал в плену царь Минос.

Дедал наказывал сыну, не приближайся к солнцу, его лучи растопят воск. Но, упоенный счастьем полета, Икар поднимался все выше, выше... Солнце растопило воск, рухнул Икар с высоты..."

"Однажды чуть не разбился", - прозвучали в ушах слова мальчика, и сердце застучало прерывисто и тревожно, как позывные.

Я сел в черную траву, вбирающую в себя ночную затаенность и прохладу, и неотрывно глядел в небо, надеясь различить маленькую движущуюся точку. Но ее не было видно.

Звезды в темноте высвечивались все ярче, и тишина вокруг теперь не казалась такой нерушимой. Неподалеку совсем не по времени закуковала кукушка и все куковала и куковала не уставая.

Много дней потом я приходил на знакомую полянку и искал лестницу, по которой мальчик поднимался вверх, на вершину сосны.

Но она исчезла вместе с мальчиком.

В конце лета я вместе со всеми уехал из лагеря, и больше уже никогда не случалось мне возвращаться в те края.