Ритуал и привычка взяли верх там, где воля Жака была бессильна. Его оруженосец шагнул вперед, открыл серебряную шкатулку и протянул бейлифу Pistolets du Mort. Оружие сверкнуло в лучах солнца. Оно было современной адаптацией древней конструкции и стало официальным оружием казни после того, как более ранние эксперименты убедили ФБВС в том, что лишь немногие мужчины 22-го века были достаточно сильны, чтобы обращаться с рыцарскими мечами и копьями. Бейлиф зарядил один пистолет двумя патронами, другой - тремя. Затем он положил оба пистолета в серебряную коробку, закрыл крышку и поставил коробку на скамью перед Главным Судьей.

Судебная платформа уже была откачена к одной стороне арены; два помоста выкатывали на место казни. Они были высотой в тридцать дюймов и располагались ровно в шестидесяти футах друг от друга, на одной линии с открытыми торцами трибун, чтобы в случае промаха пули не попали в зрителей.

Затем последовала Церемония Противостояния, призванная символизировать то, что Лорд Верховный Палач действует исключительно по велению долга, без злого умысла или каких-либо низменных побуждений.

Двигаясь механически бесстрастно, Жак шагнул к Энн. Надзиратели скрестили свои посохи в двух шагах от нее. Это было самое близкое расстояние, на которое Жаку разрешалось приближаться до Церемонии Духа, когда он должен был преклонить колени перед ее израненным телом в пыли арены. Ему также полагалось сейчас преклонить колени и молча помолиться за их души. Он опустился на колени, но не смог склонить голову. Энн посмотрела на него сверху вниз, и слабая, необъяснимая улыбка вернулась на ее губы.

– Все в порядке, - мягко сказала она.
– Тебе не нужно говорить мне никаких слов.

Естественный, теплый аромат ее тела пробивался сквозь аромат масел, которыми ее намазали в камере смертников. Это был тот самый запавший в память запах, вновь толкавший Жака к грани безумия.

До него донесся ее голос, хрипловатый и полный уверенности:

– Для такой пары, как мы, другого пути нет, Жак. Не подведи меня снова.

Он с трудом поднялся и попятился, вглядываясь в таинственную игру света и тени в ее широко раскрытых глазах, пытаясь понять смысл ее слов.

Один из монахов поднялся, чтобы занять его место, и надзиратели опустили свои посохи. Но Энн отпустила монаха быстрым движением головы.

Теперь Кодекс требовал, чтобы Жак сошел с помоста и размеренными шагами обошел арену, прежде чем взойти на свой помост в кругу казни. Звук труб заставил его двинуться в путь еще до того, как он осознал, что делает. Привычки, выработанные тысячами казней требовали повиновения.

Женщины в первых рядах перегибались через перила. Некоторые протягивали к нему руки, предлагая цветы и платки, хрипло умоляя его прикрепить их к его одежде во время казни. Другие сидели неподвижно, как завороженные, с приоткрытыми влажными губами. Мужчины рядом с ними вжались в свои кресла, глядя на него так, как воробьи смотрят на свернувшуюся змею. Продавцы лент и сувениров, пирожных и напитков молча стояли, пока он проходил мимо них. Флейты, цитры и цимбалы, мелодичные голоса менестрелей подхватили мрачную песню смерти:

– Прощайте, друзья мои, время не щадит никого,

Я ухожу, и вы тоже уйдете;

Но на этом пути — песнь последняя, что спою, —

Requiem aeternam [9] …

Прогулка по арене длилась целую вечность, а потом все закончилось, и он взошел на свой помост.

Нарастающий гул, похожий на шум далекого прибоя, прокатился по трибунам. Энн встала на краю помоста. Она сняла сандалии, распахнула бархатный балахон и передала его одному из надзирателей. Гул нарастал, аккомпанируя приливу крови к вискам Жака. Легкий ветерок плотно прижал полупрозрачное платье смерти к её обнаженному телу, пока она уверенно спускалась по ступеням, чтобы тоже обойти арену. Ее ноги поднимали маленькие облачка серой пыли, тут же закручиваемые ветром и уносимые прочь. Монах следовал в нескольких шагах позади неё. У помоста он протянул ей руку. Она отказалась и взошла на него без посторонней помощи. Склонив голову, монах направился обратно к судейской платформе.

Почти сразу появились оруженосец Жака и мальчик-паж. Они вместе прошли часть арены. У каждого на черной атласной подушке лежало по пистолету. На краю круга казни их пути разделились, и они направились к своим помостам. Дрожащий паж первым протянул Энн ее пистолет.

– Ты помнишь свои инструкции?
– спросил он дрожащим голосом, зафиксированным для видеотрансляции микрофоном, висевшим у него под одеждой.

– Да, спасибо.

Энн, держа пистолет наготове, посмотрела в сторону Жака через разделявшее их шестидесятифутовое пространство.

Заледеневшими пальцами Жак взял у своего оруженосца второй пистолет и понял, что прошел черту невозврата.

Но он не знал, не мог знать, что сделает, когда прозвучит сигнал к казни. «Не подведи меня снова», - просила Энн. Но что она имела в виду? Даже в этот последний момент ее улыбка была такой же загадочной, как и всегда.

Паж и оруженосец поспешно вернулись на свои места у края арены.

Бейлиф поднял свой черный жезл и вымпел, и держал их поднятыми, пока Главный Судья не кивнул, затем торжественно опустил. Труба издала высокую, чистую ноту.

Сигнал был подан.

Жак оставался неподвижным, ожидая знака от Энн. Но она тоже ждала, слегка приподняв подбородок. Чего она ждала? Чего она ожидала от него?

Сотни тысяч зрителей на трибунах затаили дыхание.

И тогда Энн сделала столь быстрое движение, что оно стало для него полной неожиданностью. Ее пистолет взметнулся вверх и выстрелил одним плавным движением. Пуля просвистела в воздухе рядом с ухом Жака, так близко, что на долю секунды ему показалось, что в него попали.