— Ты что, боишься за меня?

— Боюсь, — сказала она, глубоко дыша. — Я никому не желаю плохого. Не ходи, ради бога, будь умницей!

— Уехать, даже не попрощавшись с ними?

— Иди!

Она проводила меня до двери. Я молча подал ей руку. Ей хотелось меня отговорить, но у меня, видно, было такое лицо, что она не смела ничего сказать. В квартире Тртника было тихо и темно. Сначала я хотел бросить в ящик записку, но передумал. На обратном пути я подожду Марию в саду. Выйдя в сад, я оглянулся на окна Анны — она погасила свет в кухне и отдернула занавеску. Зачем она следит за мной? Ей сейчас тяжело, подумал я, но такие моменты бывают у каждого. Она скоро оправится. Я прошел в угол сада, достал из тайника револьвер и ручную гранату, припрятанные еще со времени капитуляции Югославии. Положил их в карман и оглянулся на родной дом. Так, наверно, в давние времена смотрели осаждающие на крепость, которую им предстояло штурмовать.

Родное гнездо опутывает нас тысячью нитей, никогда неведомых нам самим. Остановившись у двери дома, я почувствовал, как у меня прыгает сердце. Я втянул ноздрями знакомый запах из кухни. На ужин варили макароны.

В передней было, как всегда, темно, кухонная дверь чуть прикрыта. Через щель в коридор падал луч света. Я прислушался и услышал голос матери:

— Макароны никуда не годятся. Когда-то у нас были белые…

Подгнившая доска скрипнула под моей ногой. Дверь открылась, и в коридор выглянула Филомена.

— Кто там?

— Почему ты не запираешь дверь? — спросил отец.

Я шагнул вперед. Филомена стремительно отступила.

— Это я, — сказал я, ступая в полосу света.

Филомена отошла к столу у окна, где они с Антоном перебирали фасоль. Отец сидел у плиты и читал газету. Он снял очки и смотрел на меня тупо, без удивления. Мать стояла рядом и мешала макароны в кастрюльке. На полотенце, висевшем на стене за ее спиной, были все те же выгоревшие красные буквы: «Муж охотно бывает дома, если жена хорошая хозяйка». Антон только взглянул на меня и продолжал перебирать фасоль. Я прикрыл за собой дверь и сел на ближайший стул.

— Ты еще жив? — хрипло спросил отец. — Мы думали, ты уже пал жертвой своего легкомыслия.

— Крапиву мороз не берет, — быстро, не оборачиваясь, сказал Антон.

— Наверно, ты принес нам денег, — сказала мать. — Пора бы уже тебе нам помогать. Мы тебя учили, чтобы ты нас в старости…

Филомена прыгающими пальцами перебирала фасоль, не сводя с меня глаз.

— Учили, — прервала она мать. — Наверно, это в школе его научили убивать…

— Мелкую — в сторону, слышишь?! — заорал на нее Антон.

Мать смотрела в кастрюлю, а я то переводил взгляд с одного на другого, то смотрел на всех вместе. И вдруг мне показалось, что я что-то перепутал. Да я же здесь не дома, сказал я про себя. Это какое-то нелепое недоразумение. Я никогда тут не был дома. Мать была в черном переднике, в котором она выглядела непривычно — полнее, чем на самом деле. Я с удивлением подумал, что не чувствую к ней ни любви, ни ненависти. Ничего… Но к отцу все же…

— Зачем ты пришел? — спросил он. — Ты что, не знаешь, что можешь нас погубить?

— Прежде всего себя, — заметил Антон.

— Я пришел попрощаться с вами, — с трудом выдавил я из себя. — Не ссориться.

— Хотел бы я посмотреть, — повернулся ко мне Антон, — как ты выйдешь из города?

— Не беспокойся.

— Ну иди, — сказал отец. — Забудь про нас, как будто нас нет. Так будет лучше для тебя и для нас.

— Но мы тебя не забудем, — сказала ядовито Филомена. Она сидела бледная, взвинченная, и я боялся, как бы она не начала кричать.

— Верно, — ответил я. — Мы друг другу ничего не должны.

— Не должны? А за Карло? Зверюга!

— Да, — сказал я спокойно, — Карло, разумеется, был ангел. Мы и послали его к ангелам, как ему положено.

— Тише, — остановил нас отец. — Ну иди. Не вноси ненависти в наш дом. Нам ее и так хватает.

Мать уперлась обеими руками в плиту и сдавленно сказала:

— Уходи же. Тебе лучше уйти.

— Такой паренек, — хихикнул Антон. — Будет солдат хоть куда. В первый же день наложишь в штаны. А стрелять можно и в спину, сзади, и из-за угла… Ну-ну… увидишь сам…

— Ты-то вот действительно обделался в первый же день, — возразил я. — Не успело еще начаться, а ты уже был дома за печкой.

Он вспыхнул:

— Сопляк, ты мне еще проповеди будешь читать!

— А что? Сопляки вроде меня вынуждены были взяться за оружие, когда такие мужчины, как ты, наложили в штаны.

Он стукнул по столу и встал, весь побагровев:

— Ты!.. Желторотый!

Отец вскочил, растопырив трясущиеся пальцы:

— Ради всего святого… тихо… Он услышит… Там наверху… Марти…