— А что ты будешь делать?

— Увидишь.

Она смотрела то на деньги в его руке, то ему в лицо. У него была рыжая кудлатая голова, веснушки на щеках и красивые белые зубы. Когда он улыбался, он не казался противным.

— Что тебе надо, скажи.

— Увидишь. Дай только честное слово, что никому не расскажешь.

Она смотрела на него вопрошающими, уже не детскими глазами.

— Ну, не скажу.

— Пошли, — сказал он и взял ее за руку.

Они ушли за Градащицу. Было лето. Вода стояла низко, над ней свешивались зеленые ветви деревьев.

— Ложись.

— А деньги где?

— На. — Он втиснул ей в руку потную бумажку.

Она легла на теплую землю. От зеленых листьев тянуло одуряющим теплом. Где-то щебетали воробьи. Мижо лег рядом. Она не смотрела на него, только почувствовала его горячие пальцы на своей груди.

— Правда, не будешь орать? — шептал Мижо.

— Нет, — сказала она.

Он нежно гладил ее. Ей было приятно. Она закрыла глаза и подумала, что, правда, не стоит кричать.

— Ну, — хрипло выдохнул Мижо.

Тогда она вытянула руку и решительно оттолкнула его и, преданно глядя ему в глаза, сказала:

— А ты мне не сказал, что ты меня любишь.

— Что? — Он глупо уставился на нее. — Разве я тебе не дал десять динаров?

— А ты меня возьмешь замуж, когда я подрасту? Ты подождешь, пока я вырасту?

— Ты… коза! — сердито воскликнул Мижо. — Да ты и так уже взрослая. Ты же мне дала честное слово. Так что ж ты теперь брыкаешься?

— Нет. — Она покраснела. — Ты мне только скажи, возьмешь меня в жены, когда я подрасту?

— Еще чего, — злобно бросил он, — жениться на девице из такой семьи!

— Из какой «такой» семьи?

— Из семьи, где неизвестно, кто кому отец!

— Что ты сказал?

Она приподнялась и посмотрела на Мижо. Глаза у него были зеленовато-рыжие. Как у отцовского кота Эммануэля.

— Сказал то, что сказал.

— Шпана!

Она вскочила на ноги, ударила его по лицу и побежала. Потом остановилась, швырнула деньги в воду и побежала дальше. Через несколько минут она обернулась и увидела, что он стоит у самого берега и отряхивает брюки. Запыхавшаяся, заплаканная, Филомена прибежала домой и все рассказала. Отец, не говоря ни слова, спокойно достал из шкафа широкий солдатский ремень с металлической пряжкой и стал ее бить. Он бил ее, пока она не потеряла сознание.

Я все это хорошо помню. Я убежал из дому, заперся в курятнике и плакал. Еще с полгода после этого случая Филомена каждый вечер рассматривала черные полосы на своем теле, ощупывала неровные следы от металлической пряжки и при этом клялась ненавидеть отца до самой смерти. Отец с тех пор не мог на нее смотреть. Лицо его при взгляде на Филомену наливалось кровью. А ей все мерещился у него в руках тот страшный ремень с металлической пряжкой. Когда несколько лет спустя появился первый и последний жених, отец ответил «нет», потому что не хотел ей давать никакого приданого.

Те, кто сейчас держат ее, не знают ничего о ее молодости, и она не может рассказать им ни об этом, ни о том, что было позже. Но нет, это не помогло бы, потому что они лишь исполнители приказов кого-то другого — того, кому некогда искать корни зла в чьем-то прошлом.

На мгновение она притихла, потом отчаянно забила руками и ногами. Один из державших ее чуть не упал.

— Слушай, ты, — зашептал кто-то, — если будешь сопротивляться, я тебе дам по кумполу. Стой спокойно, мы тебя острижем, и дело в шляпе. И чего ты гуляешь с этим паршивым итальянцем, мы ведь его все равно убьем?!

Филомена услышала скрежет ножниц. У нее засветилась робкая надежда, что волосы срежут только сзади. Но тут же поняла, что эти люди знают свое дело. Она почувствовала прикосновение холодных ножниц на затылке, по темени пробежали мурашки. Затем она ощутила холод на лбу, около ушей. Она поняла, ее стригут наголо, стараются снять все волосы, как рекруту. «Наверное, парикмахер», — подумала она, вздрогнув. Никто не говорил ни слова. Неподалеку затявкал щенок. Кто-то шикнул на него. Покончив со стрижкой, ее опять куда-то перетащили, развязали руки, и она услышала шепот:

— Не двигайся с места, пока мы не уйдем!

И исчезли так же неслышно, как появились. Филомена напрягла руки и освободилась от веревки, сдернула с глаз косынку и вытащила кляп изо рта. Она стояла в темном дворе какого-то дома. Рядом снова заскулил щенок. Слезы навернулись ей на глаза. Она повязала голову косынкой и выбежала на тротуар. Улица пуста и тиха. Синий фонарь над перекрестком дрожит на ветру, как будто от страха перед тем, что видит и что ему еще предстоит увидеть.

Я прячусь за воротами соседнего дома, слежу за ней, кусая губы и сдерживая дыхание. Мне кажется, я слышу ее рыдания. Никак не могу отделаться от мысли, что мы ее обидели, что в городе немало барышень из буржуазных семейств, которые гораздо больше заслуживают такого наказания. Но их мы не стрижем — они не ходят в одиночку по улицам. Сердце у меня разрывается, словно случилось что-то непоправимое. И беспрестанно возвращается мысль, что иначе нельзя, иначе нельзя, иначе нельзя. Время будет судить о наших делах.