Алла! — вскрикнула и упала.

Русская тройка кинула Акбилек поперек лошади и скрылась.

Взывал взахлеб детеныш к матери, затряслись земля и небо, грохотали копыта, вслед за ними горы, опять залаяли собаки.

Куда, как? — и с ходу погоня.

На коней!

Уже земля, небо воют, скрежет камней. Заметив преследователей, двое русских прервали бег и прицельно начали стрельбу. Один из преследователей переломился, вцепился в гриву коня, уныло сползая с седла. Скакавшие за ним в растерянности натянули поводья своих лошадок, стали сходить с них.

Кем же был тот тип на пестром коне? Кто были эти русские, похитившие девушку? А как имя того, кто был подстрелен ими в попытке освободить девушку? Нам ли назвать все имена? Или заставить их самих отвечать?

Давай проголосуем. Кто за то, чтобы мы все сами доложили, поднимите руки. Один, двое… нет, пусть поднимут руки те, кто хочет услышать голоса героев… Четверо, пятеро… Со мною вме сте — большинство. Таким образом, пусть сами держат ответ.

Первым заговорит парень, поймавший пулю.

Я смугл, роста среднего, глаза — глубоко посажены, нос выпуклый, как у барана, зато усы, как у лиса. Лет мне так двадцать семь. Имя — Бекболат. На голове у меня зимняя каракулевая шапка, обшитая бархатом, на плечах — пиджак русского покроя, серый чапан, перехваченный сафьяновым с серебром поясом, на ногах — походившие сапоги. При мне кожаный плащ, на поясе — острый нож с мудреной костяной ручкой и ремешок от чехла для барабана — не скажешь, что я чужд искусству.

Я парень из богатой семьи, правда, по нынешним меркам — из состоятельной. Пятьсот овец имели, двести лошадей, коров до шестидесяти голов, число верблюдов доходило до двадцати, теперь от прежних отар и табунов почти ничего не осталось.

Отец наш много лет был голова народу, возглавлял аул и судил по округе. Так его и можно представить: власть. Старший брат, женившись, отделился, получив свою долю наследства. Братишка учится в Семипалатинске. После смерти моей матери от чахотки в год Лошади отец женился на белесой, нос — что баурсак, бедной засидевшейся девице, приплатив свыше положенного калыма еще штнадцатъ голов рогатого скота. С тех пор она и сидит у него на шее.

Мало того, что отец выплачивал положенный мечети налог и строго соблюдал все предписания в святой месяц Рамазан, он к тому же держал при себе гладенького ходжу с вздернутыми усами. Ходжа вроде бы учил нас, детей. Семь лет отмучились мы с ним, летом в отдельно поставленной юрте, зимой в гостиной дома. Как я ни отбивался, как ни сквернословил, как ни проказничал, отведывая учительскую палку, все равно читать-писать меня выучили. Лишь только после того как отец выставил вон ходжу за его забавы с соседкой, мы вздохнули облегченно. И понеслось — с пятнадцати лет, наслушавшись веселых баек от бывалых парней, я сам покоя не давал ни одной молодухе, крался за ними ночами, вламывался в двери, протискивался, влезал, срывал… Завел компанию с живыми отличными джигитами, ненасытен был до игрищ да розыгрышей, научился петь и играть на домбре, стрелять из ружья, охотиться с гончими и с беркутами. Я столько птиц выкормил, вылечил, выдрессировал и потерял, что сам научился говорить на птичьем языке. Чудеса, да и только! Под моим седлом — неутомимый скакун, на руке — хищный ястреб, сам одет модно, объезжаю все края, отстреливая уток и гусей, а темными вечерами стерегу красавиц, да кто из них устоит передо мной!

А отец занят своими заботами, все судит да мирит, наказывая воров, распутывая дрязги, оправдывая невиновных, сводя сутяг нос к носу. Постоянно в разъездах, а если дома, то сидит, секретничает с просителями да наставляет подсудных. Конечно, иначе нельзя, совсем за­балуются люди-то. Но я в отличие от старшего брата в эти дела не лез. Я болтать не любитель, у меня свои интересы. Но и они давно махнули на меня рукой, мол, такой уж уродился, иногда косятся недовольно, бывает, похвалят, когда я возвращаюсь с охоты с подстреленным пушным зверем, да и только. Потому как мне без разницы все эти родовые споры да честь родовая. Если, конечно, драка предстоит с чужаками или бабу там сбежавшую от мужа вернуть назад надо, то я со всеми.

Хотел меня отец женить на одной худющей черной девке, да я отбился и заговорил о дочке Мамырбая Акбилек, о которой уже все вызнал. Меня, понятно, как жениха никто не ждал с распростертыми объятиями, да и как гостя особенно тоже не желали приветствовать, посчитав, наверное, что я больше зарюсь на приданое. Но потом, думаю, отец единственной доченьки, которой я вроде тоже приглянулся, решил не ломать по-своему ее судьбу и прислал человека со словами: пусть сама решает, и я тут же поспешил к ней.

Не сколько раз пришлось сворачивать и нестись наперегонки с выскакивавшими из-за валунов рыжими зайцами, чтобы не дать им перебежать нам дорогу. А то бы успели вовремя.

Подъезжая к аулу, услышали взбесившихся прямо-таки собак, встали, вдруг послышался жалобный крик Акбилек: «Мамочка!» — потом — выстрел, кто-то взял с места, уносятся, тут я не выдержал, думаю, а, голову сложу, но не дам им так уйти! Погнался за ними. Стал догонять двух всадников, как вдруг пуля впилась в правое плечо, в глазах потемнело, кругом все закружилось. Что дальше там со мной приключилось — не знаю. Да, друг, кто бы мог такое ожидать! Чудеса, да и только. Встали вокруг меня, перепугались, видать, не стали дальше пре следовать. А то бы точно догнали. Жалко до одурения, подставился, и отправили тебя в могилу-у-у! Родичи-дружки, в чем я-то виноват? В том, что упустил Акбилек? Если в душе у вас шевельнулась жалость хотя бы с мушку, что же вы столбом стоите?

Пожалуй, казахи вправе обвинить нас и в грабеже, и в похищении девицы, да и в смерти человека; есть, признаться, у них все основания думать о нас, как о бандитах. Как им, отгороженным горами и не имеющим ни малейшего представления о том, что творится в этом мире, живущим подобно диким зверям, уяснить наши цели и понять нас.

Позвольте, господа, найдется ли человек, кто желал бы своего изгнания из отчего края, расставания с родными и близкими ему людьми? Кто не любил бы покой и беспечную, наполненную высоким смыслом жизнь среди них? Кто не мечтал бы о нечаянной встрече с красивой женщиной в темном саду, о нежных объятиях и восторженном шепоте на ушко? Каждый волен жить так, как ему по душе, отчего же жизнь складывается иначе? В чем справедливость жребия, награждающего одного счастьем, другого — бедой? Все заранее предопределено. И человеку остается лишь подчиниться воле случая. Вселенная навязывает нам свой неотвратимый выбор: ей чужда свобода.