Он был мрачен и взбудоражен; она же сохраняла спокойствие и смиренно думала о долге; она велела себе день ото дня терпеливо исполнять свою задачу и ради Фолкнера даже казалась веселой. Ей подумалось, что причиной огорчения Невилла стало какое-то новое несчастье. Она не знала, что бесплодные попытки облегчить ее бедственное положение, тщетные размышления об ужасах, которым она подвергалась, и горькое сожаление из-за их разлуки лишили его сна, аппетита и покоя.

— Глядя на твою стойкость, я презираю себя за слабость, — промолвил он. — Ни одна женщина, ни одно человеческое существо не способно на такое благородство; должно быть, ты презираешь таких, как я, согбенных и сломленных судьбой. Но я вижу, что с тобой все в порядке и половина моих опасений не оправдалась! Бог хранит и оберегает тебя; надо было больше в него верить.

— И все же, Невилл, скажи, что случилось?

— Ничего! — ответил он. — Но разве это не чудовищно? Я никак не могу смириться с выпавшими на нашу долю бедами; как неупокоенный призрак, я не нахожу себе места! Я очень эгоистичен в своих чувствах, но все мои мысли — о твоих страданиях; если бы все зло обрушилось на меня, пощадив тебя, я бы порадовался самым невыносимым мукам! Но ты, Элизабет, — ты стала жертвой моего жестокого отца, и будущее представляется мне еще ужаснее настоящего!

Элизабет удивилась его словам: что он имел в виду?

— Будущее, — повторила она, — принесет моему отцу свободу; что в этом ужасного?

Он уставился на нее в печальном недоумении.

— Да, — продолжала она, — как бы ни тяготили меня мои печали, я не унываю и не сомневаюсь, что в конце концов справедливость восторжествует. Нам многое придется вытерпеть; наша стойкость подвергается испытаниям, а сердце терзается в муках, но беды пройдут, и лишь терпение нам поможет; суд закончится, он выйдет из тюрьмы, мы снова обретем свободу и будем в безопасности!

— Теперь я понимаю, — ответил Невилл, — что мы живем в разных мирах, и несправедливо показывать тебе будущее, каким его вижу я.

— Но все же расскажи мне. Объяснись! — воскликнула Элизабет. — Ты так меня напугал, что лучше выслушать любое объяснение, чем терзаться мыслями о том, что значат твои слова и вид.

— Нет, — ответил Невилл, — не хочу, чтобы на тебя влияла моя слабость. Твое восприятие и твои надежды, безусловно, основаны на разумных доводах. Прости мне столь банальное сравнение в такой печальной ситуации, но мы с тобой как две стороны одной медали. Я вижу только темное и пугающее, я живу среди твоих врагов — точнее, врагов мистера Фолкнера. Я слышу лишь разговоры о его вине и готовящемся наказании, и это сводит меня с ума. Я умолял отца не мстить. Сам я не сомневаюсь, что рассказ мистера Фолкнера правдив, и мне ненавистна мысль, что такого благородного человека ждет подобная судьба; когда же я думаю, что ты вовлечена в эту чудовищную и несправедливую историю, кровь стынет в моих жилах. Я умолял отца, спорил с ним, просил Софию убедить его, что справедливость важнее мести; но все было тщетно. Если бы ты видела старика, — я имею в виду своего отца, прости, что столь непочтительно о нем отзываюсь, — если бы знала, какое дьявольское злорадство рождают в нем мысли о мести и с каким отвратительным восторгом он расписывает все подробности позорного наказания, которому подвергнется тот, кто многократно превосходит его благородством, ты бы тоже его возненавидела. Он ядовито и презрительно отзывается о моей слабости, каковой он считает готовность простить человека, погубившего мою мать, уважение к нему и сочувствие к тебе. Впрочем, меня это не трогает; я прихожу в отчаяние, лишь представляя, что он победит, а ты будешь несчастна и навсегда для меня потеряна… Я почему-то думал, что такие же мысли посещают и тебя и ты страдаешь даже больше моего, — продолжил он. — Я представлял, как ты корчишься в муках отчаяния и чахнешь под грузом невыносимых пыток. Ты постоянно снилась мне, и в этих снах с тобой случалось что-то страшное; ты истекала кровью, лежала бледная и умирала. Иногда ты и вовсе являлась мне в образе моей несчастной матери, какой ее описывал Фолкнер, когда нашел качающейся на волнах, холодной и бледной. Я видел и другие картины, еще более пугающие. Не в силах добиться отклика от собственного отца, я возненавидел общество людей и последний месяц жил в Дроморе. Несколько дней назад туда приехал отец. Я удивился, а потом узнал причину его приезда. Он ждал появления Осборна. Как стервятник летит на мертвечину, так и он почуял запах беды и поторопился явиться; в Ливерпуле у него имеется свой человек, который должен был сообщить, как только об Осборне станет что-то известно. Эта гнусная тяга к злу вызвал у меня отвращение; я оставил его и приехал сюда, чтобы понаблюдать за тобой хотя бы издали, надеясь, что твой вид очистит мой «проклятый дух» [33] от влияния мрачных чувств, которым я так долго предавался. Отец узнал, где я; утром я получил от него письмо; можешь догадаться о его содержании.

— Он рад, что Осборн отказался приехать, — догадалась Элизабет, которую очень впечатлила картина ненависти и злобы, нарисованная Невиллом; слушая его пылкий рассказ, она дрожала с ног до головы; его слова всколыхнули в ней яростные чувства.

— Не просто рад; он торжествует, — ответил Невилл. — А ты, ты и мистер Фолкнер, разве вы не в отчаянии?

— Если бы ты видел моего милого отца, — ответила Элизабет, и при мысли о Фолкнере к ней вернулось мужество, — то понял бы, сколько сил придают человеку осознание невиновности и благородный ум! Он не отчаивается, даже если случается худшее, храбро смотрит в глаза настоящему и со смирением думает о будущем. Стойкость его души поражает; его дух несгибаем.

— И ты разделяешь его чувства?

— Отчасти да; но меня также поддерживают другие мысли. Трусливый поступок Осборна тяжело ударил по нам, но все еще можно исправить. Человек, которого мы послали за Осборном, слишком легко сдался. Надо пробовать другие средства. Я сама поеду в Америку, найду Осборна, и можешь не сомневаться: у меня получится его уговорить.

— Ты? — вскричал Невилл. — Ты поедешь в Америку? И будешь выслеживать человека, который не хочет, чтобы его нашли? Это невозможно! Ты окончательно сошла с ума. А Фолкнер согласен на эту безрассудную затею?

— Ты не стесняешься в выражениях, — заметила Элизабет.

— И имею на это право, — ответил Невилл. — Впрочем, прости. Но моя горячность оправданна: тебе нельзя ехать в Америку! Во-первых, это не подобает приличиям, а во-вторых, бессмысленно. Представь, что ты высадилась на берега этой огромной страны и ищешь человека, который прячется неведомо где; неужели ты планируешь бродить по улицам больших городов и ездить по всей стране туда-сюда, лишь бы его отыскать? На это способен только самый неутомимый человек, а тебе в силу возраста и пола это вряд ли удастся.

— И все же я поеду, — задумчиво проговорила Элизабет. — Сколь многое остается несделанным, потому что нам кажется, что это невозможно, а ведь если постараться, оказывается, что ничего сложного нет! Если передо мной возникнут непреодолимые препятствия, я смирюсь, но пока не вижу ни одного; меня не снедает распространенный страх перед неизвестностью, свойственный тем, кто всю жизнь просидел на одном месте; я путешествовала с детства и знаю, что проехать тысячу миль так же легко, как сто, разве что чуть больше устанешь. Если меня и ждут опасности и трудности, я легко их преодолею, ведь всё — ради моего дорогого отца.