— Ненадолго, вшивое отродье! — прорычал он, хромая, но всё ещё сжимая меч. Кровь текла из ран, смешиваясь с пылью, но мне казалось, что его глаза яростно горели, как факелы.

Я же уже еле стоял.

Возможно я сумею его победить. Возможно… А потом?

Вокруг стояли, на расстоянии двух-трех метров несколько десятков оставшихся зеленокожих. Орки и гоблины вокруг орали, но не лезли — то ли боялись Шрама, то ли ждали, пока мы сами друг друга прикончим. Если сумею вывести из боя Шрама, то этих в одиночку я победить не сумею. И это четко осознал.

«А где оборотень?»

А она отползла к краю обрыва. Её глаза встретились с моими. А затем она прыгнула/свалилась вниз.

Я быстро (как мог) подскочил к краю пропасти и с интересом глянул вниз.

— Схватите его!!!

Зеленокожие бросились на меня, но так как я стоял на краю, всё пошло немного не так, как хотел Шрам.

Я понял, что дело дрянь, за мгновение до того, как потерял опору.

Попытавшись удержаться, я схватил ближайшего орка — мелкого, но жилистого, — вцепился в его шею, пока он верещал, как свинья. Но его веса не хватило, чтобы удержаться.

Под вопли зелёных ублюдков мы полетели вниз, слыша, как ветер свистит в ушах, а камни только успевают мелькать перед глазами.

Глава 24

Мои когти вцепились в тушу орка, но этот жилистый зеленокожий урод постоянно дёргался. Его клыкастая пасть клацала в дюйме от моего лица, вонь его дыхания из гнилого мяса била в ноздри.

А всё из-за того, что мы зацепились за каменный продолговатый выступ, больше похожий на небольшую полку.

Ну как мы — скорее вначале я, заорав от боли в руке, а затем и орк вцепился в неё одной лапой. Потому что второй он захотел меня ударить.

Я оскалился, чувствуя, как кровь кипит в венах, и прорычал, растягивая слова, будто вбивая их в его тупой череп:

— Я не-на-ви-жу… зе-леееень!

Он зарычал, но я уже врезал ему кулаком в морду. Это было весьма неудобно — держаться и бить. Когти скребли, кроша гранит, а орк рычал, болтаясь в моей хватке. Я рычал в ответ, и мой рёв смешался с его, эхом отскакивая от стен ущелья, заглушаемый гулом реки.

Внизу она пенилась, как бешеная, её белые буруны разбивались о чёрные камни, чтобы тут же ударить в новый камень, надеясь его выкорчевать с места. Одинокие деревья торчали из трещин, их кроны будто осуждающе качались: «Хватит тебе уже, падай!»

Я сплюнул наполнившую пасть кровь и пробормотал:

— Повезло, так повезло…

Отчаяние было готово в какую-то секунду захватить меня. Я взглянул вниз — река, камни, пропасть, — и мысли в голове завертелись. Моя жизнь — почти сплошная резня, боль. Никому не принёс ничего, кроме крови на клинке.

И вот я здесь, вишу над пропастью, сцепившись с этим вонючим орком.

— А-а-а, к демонам всё! Не дождётесь!

В моей жизни было много хорошего! У меня есть верные мне люди, крысы, псы и другие твари, которые надеются на меня! Я положил конец бесконечной резне в одном из самых гибельных мест! Благодаря моим усилиям прокладываются дороги, уничтожаются твари, возводятся убежища!

Гребаные орки! Им лишь бы всё испортить…

Если бы это был человек, он, может, посмотрел бы вниз, в эту чёртову пропасть, и предложил бы сделку. Но орки — они не такие. В их головах нет сложных мыслей — лишь злоба, упрямство и желание драться, не задумываясь о своей жизни. Орки мыслят иначе, чем все остальные существа этого мира. Я знал это и не слишком удивился, когда он открыл свой клыкастый рот и попытался вонзить зубы в моё лицо. Клыки едва не вырвали кусок кожи с незащищенным шлемом участка, успев вновь почувствовать противное горячее дыхание, и, недолго думая, боднул его лбом в нос. Хруст был, как будто я расколол орех, кровь брызнула, заливая его морду.

Он взревел, но не отпустил — этот зелёный ублюдок был жилистый, и, похоже, вообще не чувствовал боли. Хлестнул его хвостом, сначала несколько раз по морде — с оттягом, и свистом, рассекая кожу, а когда это не подействовало — обвил хвостом его шею, как удавкой. Это было непросто — у орков шею найти крайне трудно.

Я сжимал, чувствуя, как хрустят его хрящи, но он только захрипел, посерел, и начал молотить меня кулаком по рёбрам. Мой доспех трещал, каждый удар отдавался в костях, как будто молотом по наковальне стучал. Я стиснул зубы, сжимая хвост сильнее, но эта сволочь отпустила карниз и начал лупить обеими руками, как одержимый. Его кулаки били по моей груди, по плечам, по шлему и каждый удар был, как камнем.

Отпустил его горло, вцепился когтями в его шкуру, разрывая кожу и мышцы. Кровь текла, тёплая, липкая, но мои пальцы соскальзывали с карниза, кроша камень. После особенно сильного удара орка голова загудела, в глазах потемнело, но я ответил, вонзив когти свободной руку ему в бок, разрывая мясо до рёбер. Он взвыл, но не остановился — продолжал бить.

Пальцам стало почти не за что держаться. Я старался не думать о боли в ранах, в ладонях и предплечье, которое держали нас двоих, о боли от ударов.