Ему плевать на мужа, от которого я сбежала, плевать на то, что весь высший свет считает меня сумасшедшей из-за слухов, которые распускает мой муженек.
Мы не должны хотеть друг друга. На кону честь и счастье моей любимой младшей сестры. Ей и так с трудом удалось найти жениха из-за меня и моей репутации.
А я чувствую, как своей любовью вот -вот сломаю ее хрупкое счастье. Генерал тоже это понимает. Но остановиться мы уже не можем. Или это возможно?
Вырвать кусок души ради счастья сестрички? Или предать единственного дорогого человека, чтобы обрести долгожданное счастье?
Выбери: любовь или честь?
Счастье сестры… или своё?
В тексте есть: бытовое фэнтези, запретная любовь, очень эмоционально, измена, неидеальные герои, жених сестры, химия на максимуме
Книга входит в цикл самостоятельных историй "Генерал дракон Моравиа"
Пролог
— Я думала, у меня есть… дом, — прошептала я дрожащим от слёз голосом. — Я думала… что у меня есть место, где меня ждут… и примут. Любой. Где меня защитят от всего… Я шла двадцать лиг! Пешком! Проваливаясь в снег! И ты… ты просто выставляешь меня из дома?
Мои посиневшие от холода губы едва выговаривали слова. А голос срывался от отчаяния. По щекам текли слёзы — такие горячие, будто тело ещё помнило, каково быть живым, даже когда душа уже замёрзла.
Я стояла в дверях уютной, обставленной со вкусом гостиной. Снег таял, и вода капала с моих волос прямо на роскошный ковёр. Двадцать лиг пешком. Без плаща. Без имени. Только с этим платьем, разорванным у плеча, и туфлями, вышитыми жемчугом, а теперь покрытыми коркой льда — будто их украсили для бала в аду.
Бабушка не подняла глаз. Она сидела у камина в позолоченном кресле и невозмутимо размешивала ложечкой сахар в фарфоровой чашке. Тиканье часов на каминной полке было громче моего дыхания.
Она наконец посмотрела на меня. Не с сочувствием. Не с гневом. С тем выражением, с каким хозяйка смотрит на пролитое вино: досада, раздражение, необходимость убрать.
— Вилена! Твой дом там, где твой муж, — строго произнесла она, позвякивая кружкой горячего чая. Хоть бы мне предложила! Я такой путь проделала! — Поэтому я немедленно сообщу твоему мужу, барону Димеру Раумбалю, что ты здесь. Пусть приедет и заберёт тебя в Мариедал!
— Нет!!! — закричала я, задыхаясь от отчаяния.
Слово вырвалось громче, чем я хотела. Я сжала пальцы в кулаки — от холода или от страха, не разобрать.
Я представила, что меня ждет дома, у меня сразу началась паника. Силы мне изменили, и я опустилась на роскошный ковёр.
— Димер запер меня в комнате, — продолжила я тише. — За то, что я увидела, как он привёл в дом ту певичку, Сесиль с «Роуз Гардена»… за руку, будто она — хозяйка. А когда я заговорила… — Я запнулась. Не от стыда. От ярости. — Он снова проигрался в карты. Я просила его прекратить играть, иначе он проиграет всё, что у нас есть! Но он сказал, что я сошла с ума. И, чтобы показать, что я в этом доме не имею права голоса, ударил так, что я не могла говорить два дня. Димер сказал, что объявит меня сумасшедшей! И запер в комнате! Что он получил своё приданое, а меня ждёт лечебница! Или… или хуже! Что мне никто не поверит! И я остаток дней проведу в заточении в собственном доме! В одной комнате! Без слуг, без свежего белья, без новой одежды, пока он спускает всё моё приданое на актрисок и певичек!
Бабушка не подняла глаз от кружки. Просто сказала — так, будто вытирала пыль с фарфора:
— Мне всё равно, что у тебя там происходит!
— Что значит «всё равно»?! — задохнулась я. — Он меня избивает! Я прошла…
— Молчи и слушай внимательно! — резко повысила голос бабушка, вставая с кресла. Её тонкие ноздри свирепо раздувались, а глаза обжигали холодом. — У нас сегодня помолвка! К твоей сестре приезжает её жених! И мне не нужен скандал в доме! Так что убирайся! Я прикажу немедленно подать карету, чтобы тебя отвезли в ваше поместье! Чтобы ты не портила помолвку своим неподобающим приличной женщине поведением! Не хватало, чтобы господин генерал решил…
— Я не вернусь! — задохнулась я, уцепившись пальцами за столик. — Я к нему не вернусь!
— Вернёшься, как миленькая! Ты понимаешь, что ты портишь репутацию семьи? Не сумела быть хорошей женой — так тебе и надо! — скрипнула зубами бабушка. — Почему-то других жён не бьют! Бьют только тебя! Тебя это ни на какие мысли не наводит?
— Может, другие терпят, но я терпеть не стану! — произнесла я, обнимая себя за плечи. Я говорила это так, словно давала клятву самой себе.
Она остановилась. Повернулась. Впервые за всё время — по-настоящему посмотрела на меня. Не как на внучку. Как на проблему, которую надо решить.
— Тогда уходи, — сказала она. — Пешком. Как пришла.
Я поднялась. Медленно. Дрожа, но не падая. Подошла к зеркалу над камином — не чтобы привести себя в порядок, а чтобы увидеть, кем я стала: мокрые волосы, ссадина на скуле, взгляд… в котором читались отчаяние и сталь.
— Пусть будет так, — сказала я, глядя не на неё, а на своё отражение. — Я лучше умру на дороге, чем вернусь к нему. Лучше замёрзну насмерть, чем…
Я не договорила. Горло сжалось от чувства захлестнувшей обиды. Резко развернулась, распахнула дверь и бросилась в коридор.
Ледяной воздух хлестнул в лицо, словно напоминая: за этим порогом — уже не дом. Да и здесь мне никто не рад.
Я не смотрела вперёд. Не думала. И врезалась во что-то твёрдое, горячее — будто в стену живого пламени. И схватилась за него, чтобы не потерять равновесие.
От удара я отшатнулась — но сильная рука взяла меня за локоть, не дав упасть. Не нежно. Не осторожно. Просто — взял.
Я подняла глаза, пытаясь отдышаться от слёз, и замерла. И только сейчас разжала пальцы, чувствуя неловкость. Рефлекторно я выставила вперёд руку, легонько по привычке едва-едва погладив его одежду в качестве извинений за свою неловкость.
Передо мной стоял мужчина.
Чёрные короткие волосы. Глаза — цвета стали, что остыла после боя. Они смотрели не просто на меня. Через меня. Прямо в ту боль, которую я пыталась спрятать под дрожью и мокрыми прядями. На его груди сверкали ордена — будто звёзды, сбитые с неба войны. Эполеты подчёркивали ширину плеч. У него была такая широкая грудь, что если бы я попыталась его обнять, то у меня бы не сомкнулись руки. Мундир, безупречно сшитый, облегал тело, как будто каждая линия была выкована в битвах и дисциплине.