— Чем богаты, тем и рады, люди добрые,— каждый раз приветливо приговаривала хозяйка, подходя к столу.

— Подвигайтесь, мужики, за стол, подвигайтесь,— так же, как и жена, гостеприимно приглашал хозяин. А сам приподнял с заподни крышку, прислонил ее к печи и по лесенке осторожно спустился в подполье.

Кондрат поспешно пролез за стол под иконы, точно боясь, что кто-то другой займет это место. Федот с трудом протиснулся за стол с другой стороны. Еле освещенное светом лучины, узкое, морщинистое лицо Кондрата казалось совсем маленьким, как морда лисицы, высунувшейся из темной норы. Огонек лучины то с треском разгорался чуть посильнее, то совсем почти потухал. От этого рыжая короткая бородка Кондрата, его маленькие, узкие глаза и кончики ушей, чуть торчащие из-под лохматых, редких волос, то скрадывались темнотой, и тогда светлыми пятнами выступали только щеки и лоб, то снова вырисовывались из угла. На груди у Кондрата тускло поблескивала продолговатая медная бляха с надписью, выдавленной посредине: «Десятский».

Кондрат очень гордился и должностью своей и бляхой. А как же? Выборное лицо, начальство. Ничего не скажешь.

Бляха закрывала почти всю тощую грудь старика, но Кондрат никогда не расставался с ней, носил за пазухой, чтобы в любой момент можно было выставить ее для всеобщего признания и устрашения.

Еремей в темноте на ощупь отыскал полуведерную корчагу.

— На, Овдя. Возьми, добрая,— чуть слышно донесся из подполья голос хозяина.

Авдотья помогла вынести корчагу и тут же поставила на пол. Еремей, не спеша, вылез из подполья, перенес корчагу на край стола. Авдотья тем временем зажгла новую лучину, а догоревшую бросила в печь. Потом подала мужу маленькую глиняную кружку.

— Ешьте, мужики, ешьте. А я-то сейчас,— приговаривал Еремей, наливая вино из корчаги в кружку. Потом и он сел на короткую скамеечку, подставленную женой.

Кондрат взял кусок лосятины, откусил и, не успев еще прожевать, пробормотал нараспев:

— Хорошо мяско... Это, поди, Еремей Гаврилыч, то еще, что мы с Тихоном твоим разом двоих ухлопали?

— То.

— Здо-ро-венные были сохатые. Собаки их в половодье в Крутой хобот загнали...

Хозяин протянул полную кружку Федоту:

— А ну, Игнатыч, испробуй... С нами бог.

— Ты уж, Еремей Гаврилыч, по чину, по старшинству, как говорится, начинай,— Федот посмотрел в сторону Кондрата,— чин почитать нужно.

Кондрат задрал голову, глянул на иконы, перекрестился.

— Да простит всевышний грехи наши,— скороговоркой произнес он и разом выпил, опрокинув кружку. Дрожащей ладонью он провел по губам, по бородке, удовлетворенно крякнул, громко фыркая раздутыми ноздрями, понюхал ломоть хлеба.— Хороша,— сказал нараспев и принялся за обе щеки уплетать рыбу, как есть, с чешуей и с костями.

Вторым выпил Федот. Пустую кружку подал хозяину. Закусывал медленно, спокойно. Кондрат искоса посматривал на широкое, скуластое лицо соседа и думал про себя: «Пить может. Здоров, как черт».

Еремей пил стоя, с трудом выгибая грудь. Пил долго, маленькими глотками. Оттого, что горб мешал выпрямиться и откинуть голову, Еремею нелегко было справляться с кружкой. Вино тонкими ручейками текло по краям губ, скатывалось на выгнувшуюся теперь кверху острую бороденку, капало на пол.

Авдотья вместе с мужиками за стол не села. Она то меняла догоравшие лучины, то хлопотала за переборкой. Не подал ей муж и вина.

— Сижу вот с вами, братцы, ем, пью, а у самого думы из головы не выходят: кого будем в солдаты отдавать? Я уж всех в голове-то перебрал,— медленно, поглядывая то на Федота, то на Еремея, затеял прежний разговор Кондрат.— Ума не приложу,— развел он короткими руками.— Да оно, по-доброму сказать, и отдавать-то некого. Велик ли Налимашор? Все на виду, как у бедного мужика в амбаре. Вот и посудите сами. Вместе, выходит, думать будем. Ну, кого?..— Он опять развел сухощавыми руками.

— Дело — табак,— сказал Еремей и, помолчав, добавил: — Говорим — некого... А отдавать все равно придется. Закон. Царь-батюшка требует...

— Я, как десятский, законы должен блюсти,— вмешался Кондрат, достал из кармана табакерку — коробочку из бересты, взял из нее щепотку истертого в пыль самосада, поднес к ноздре, громко фыркнул, чихнул и, закрыв глаза, помотал головой.

— Так вот я и говорю,— снова начал Еремей,— некого. Моих двое...

— Ты что же, Ерема?! — испуганно встрепенулась Авдотья.— Своих-то... Побойся бога.

— Не суйся, Овдя. Не бабьи лясы точим. — строго оборвал жену Еремей.— Моих, значит, двое. Ну хоть так, хоть эдак, не подходят мои...

— Твои, Еремей Гаврилович, не подходят,— не дал договорить Кондрат,— и у меня, пожалуй, так... Старший — женатый. Дети есть. Не подлежит. А Захарка? Куда его? Хилый, ростом не вышел, животом мучается, да еще и поясница его одолевает...— Он снова достал табакерку.— Женить вот думаю Захарку. На будущий год... Свадьбу такую сыграем — на весь Налимашор! — Кондрат повеселел, стукнул кулаком по краю стола.— Все закачаются! Долго будут помнить десятского. Фиску Софронову засватую. Девка она толковая, а приданого мне не надо. Из беды ее выручу, в люди выведу сироту. Одна живет мучается. Домишко вот-вот развалится — поправить некому. Рановато отец с матерью души богу отдали, одну оставили девку. Царство им небесное.— Он повернул голову назад, посмотрел на темные образа, перекрестился.— Женится на ней Захарка, дети пойдут. А хозяйство справить сам помогу...