За год Мари забыла еще и по такие вещи, как личная жизнь и приватность. Журналисты нашли нового перспективного персонажа и теперь отрывались по полной.

Репортеры криминальных хроник следили за ней, как за звездой первой величины. Устраивали «облавы», караулили под окнами, в надежде поймать в объектив очередного проходного любовника. Кажется, что потому они и не задерживались дольше двух-трех недель.

Частная жизнь? Приватность? Это что, мадмуазель?

Простите, но мы не говорим не по-геройски. Вы же герой, госпожа д’Алтон?

Герой!

Вот и не нойте о том, что ваши любовные похождения интересуют наших читательниц ничуть не меньше оторванной головы вот того бедняги.

Фото, пожалуйста. А встаньте вот так? А, пожалуйста, у вашего мотоцикла. Всего минуту. Ну хорошо, десять. Офицер, вы куда?

Постоянные брюзжание Камаля и споры на любые темы стали теперь куда понятнее. Они с д’эви просто задолбались вкрай от постоянных переработок и всеобщего внимания — вот и все. Мари вытянула вверх руки, и позвоночник щелкнул, расслабляясь.

Хорошо.

После долгих часов, которые Мари просидела не разгибаясь, короткая передышка была глотком свежего воздуха. Девушка прикрыла глаза и сосчитала до ста.

— Простите, где я могу найти инспектора д’Алтон? — прозвучал знакомый голос из коридора.

Первой мыслью было: «Да быть такого не может». Но затем инспектор услышала голос снова, и теперь тот звучал еще громче.

— Ну нет, — прошептала девушка и помолилась, в надежде на то, что у нее просто галлюцинации на фоне стресса и переработок.

Мари вскочила со стула и высунулась в коридор. И это было точно не сумасшествие. Мама стояла у проходной и требовала пропустить ее внутрь.

— Простите, но вы по какому делу? — спокойный Талли все еще пытался понять, что именно эта странная мадам в дорогущем платье забыла тут у них?

— Талли, пропусти. Она ко мне. — Д’Алтон буквально пролетела весь коридор и едва ли не просунулась в окошко к дежурному.

— Куколка, так не положено, — попытался возражать Талли, но ответ прилетел, откуда не ждали.

— Не Куколка, а инспектор, — вдруг вызверилась на нем женщина. — Имейте понятие о субординации, молодой человек.

«Молодой человек» был младше мамы на каких-то пятнадцать лет, но врожденная субтильность и низкий рост еще со школы играли с ним злую шутку.

— Мама, хватит! — цыкнула на мать Мари и с мольбой взглянула на дежурного. Она придвинулась к стеклу и прошептала: — Под мою ответственность.

— Радд мне башку открутит и в футбол ею сыграет, — так же тихо произнес Талли.

— Ну пожалуйста.

— С тебя шоколад.

Турникет пропустил Патрисию д’Алтон на закрытую территорию.

— Рекомендовала бы вам клянчить не шоколад, а пить побольше молока, молодой человек, иначе таким и останетесь, — холодно произнесла мама, проходя мимо открытой двери дежурки. Не ждавший такого Талли так и замер, а старшая д’Алтон с видом победителя прошла вслед за дочкой.

Мари завела маму в кабинет и плотно прикрыла за собой дверь.

— Как у вас тут пыльно, Марианна, доченька, вам бы нужно тут убраться.

— Мам.

— Вся эта пыль, дым. Ты же этим дышишь.

— Ты по делу?

— Ты не рада мне? — прозвучали холодные нотки. Мама умела надавить на жалость. Только ближе к семнадцати Марианна смогла понять, как именно мама играет на ее чувстве вины. Понять, конечно, поняла, вот только противостоять ей было просто невозможно.

— Рада. — Девушка плюхнулась в кресло и указала на гору документов. — Просто много работы, которую никто не сделает за меня.

— Почему не возьмете четвертого в кабинет? У вас вон и стол есть.

Патрисия отодвинула кресло и собиралась усесться, как вдруг ее оборвал голос Мари.

— Не сюда!

— Да я просто посижу.

— Не. Сюда. Пожалуйста.

— Да что за муха тебя укусила, дочка?

— Мама, пожалуйста, поставь все как было и сядь на любой другой стул. Этот не трогай.

— Я не хотела тебя обидеть…

— Просто сделай, как я прошу. И скандала не будет.

— Это его место, да? Того мальчика.

Мари кивнула. Слезы сами подступили к глазам, она пару раз шмыгнула носом, как в детстве, чтобы не расплакаться. Вот как мамы так легко и походя умудряются делать больно. И сами ведь того не замечают. Все, что касалось Кенни, было для нее под запретом. Мари старательно о нем не думала, а вот теперь… мама потревожила ее алтарь.