Шрифт:
– Заставляете ждать, – сказал адвокат с кровати, положил бумаги, которые читал при свече, на ночной столик, надел очки и строго посмотрел сквозь них на К. Но тот сказал вместо извинений:
– Я ненадолго.
Адвокат, ожидавший, что К. извинится, не отреагировал на эти его слова и сказал:
– В следующий раз не приму вас так поздно.
– Меня это устраивает, – сказал К.
Адвокат вопросительно взглянул на него.
– Садитесь, – сказал он.
– Как скажете, – сказал К., придвинул к ночному столику кресло и сел.
– Мне показалось, вы заперли дверь, – сказал адвокат.
– Да, – сказал К. – Это из-за Лени.
Никого щадить он не собирался. Но адвокат спросил:
– Она к вам опять приставала?
– Приставала? – переспросил К.
– Да, – подтвердил адвокат, рассмеялся, закашлялся, а когда приступ прошел, продолжал смеяться.
– Не могли же вы не заметить ее прилипчивости, – сказал адвокат и похлопал К. по руке, которой тот оперся на ночной столик. К. отдернул руку. – Вижу, вы не придаете этому значения, – продолжал адвокат, не получив ответа. – Тем лучше, не то мне пришлось бы перед вами извиняться. Это одна из особенностей Лени, к которой я давно отношусь снисходительно: я даже не заговорил бы об этом, если бы вы не заперли дверь. Про эту особенность мне вообще-то не стоило бы перед вами распространяться, но вы смотрите на меня так изумленно, что я все же скажу: она состоит в том, что Лени находит большинство обвиняемых привлекательными. На всех вешается, всех любит и, похоже, у всех пользуется взаимностью. Она, когда я ей разрешаю, иногда рассказывает мне об этом для развлечения. Меня это не так поражает, как, мне кажется, поражает вас. Наметанный глаз сразу видит, что обвиняемые и правда часто привлекательны. Это весьма интересное в некотором смысле явление природы. Из-за выдвижения обвинений происходит некое естественное, незаметное, но вполне определенное изменение внешности. Вообще-то большинству из тех, у кого есть хороший, старательный адвокат, процесс позволяет жить прежней жизнью. И все же опытный человек даже в большой толпе всегда распознает обвиняемого. Вы спросите – по каким признакам? Но мой ответ вас не удовлетворит. Обвиняемые выглядят лучше всех.
К. держал себя в руках. Он даже кивнул в ответ на последнюю фразу адвоката, лишь укрепившись в своем прежнем мнении, что адвокат своими общими рассуждениями, не относящимися к сути дела, пытается рассеять его сосредоточенность и отвлекает от главного вопроса: что, собственно, он сделал для защиты К. Адвокат не мог не заметить, что К. сопротивляется ему сильнее, чем обычно. Он замолчал, давая К. возможность высказаться, но тот оставался нем, и адвокат сказал:
– Вы пришли ко мне сегодня с каким-то определенным намерением?
– Да, – сказал К. и поднес руку к свече, чтобы направить побольше света на адвоката. – Я хотел вам сообщить, что сегодня же отзываю у вас доверенность.
– Я не ослышался? – спросил адвокат, привстав в кровати и опираясь рукой о подушку.
– Думаю, нет, – сказал К. и выпрямился в кресле, словно готовясь отразить нападение.
– Что ж, можем обсудить и такой ваш план, – сказал, помолчав, адвокат.
– Это уже не план, – сказал К.
– Возможно, – сказал адвокат, – и все же нам не стоит принимать поспешных решений.
Это «нам» прозвучало так, словно он не собирался отпускать К. и хотел остаться если не его представителем, то советником.
– Решение не поспешное, – сказал К., медленно поднялся и встал за спинкой своего кресла. – Оно хорошо обдумано и, возможно, даже немного запоздало. И это окончательное решение.
– В таком случае позвольте мне сказать всего несколько слов, – сказал адвокат, откинул перину и сел на край кровати.
Его голые, покрытые седыми волосками ноги чуть дрожали от холода. Он попросил К. передать ему одеяло с кушетки.
– Вы только напрасно простудитесь,
– Повод достаточно важный, – сказал адвокат, накидывая на плечи перину и кутая в одеяло ноги. – Ваш дядя – мой друг, и вы мне за это время тоже полюбились. Признаюсь в этом совершенно откровенно, здесь мне стыдиться нечего.
Эти трогательные стариковские речи были совершенно некстати, поскольку принуждали К. к подробному объяснению, которого он предпочел бы избежать, и подрывали его уверенность – в этом он полностью отдавал себе отчет, – хоть и ни в коей мере не могли заставить его изменить решение.
– Благодарю вас за доброе отношение, – сказал он. – Я готов признать, что вы занимались моим делом настолько плотно, насколько могли и насколько считали выгодным для меня. Однако в последнее время у меня сложилось убеждение, что этого недостаточно. Конечно, я не стану и пытаться убедить в правильности моего мнения человека настолько старше и опытнее меня, и если я невольно попытался это сделать, простите меня, но дело, как вы сами сказали, достаточно важное и, по моему убеждению, процесс требует гораздо больших усилий, чем те, что прилагались до сих пор.
– Понимаю вас, – сказал адвокат. – Вам не хватает терпения.
– Дело не в нетерпении, – сказал К. немного нервно и уже меньше стесняясь в словах. – Вы могли бы заметить еще по первому моему визиту, когда я приходил с дядей, что процесс меня не очень интересует: если бы мне не напоминали о нем в достаточно грубой форме, я бы и вовсе о нем забыл. Но мой дядя настоял, чтобы я доверил вам меня представлять, и я согласился, чтобы сделать ему приятное. После этого я был вправе ожидать, что процесс будет давить на меня еще меньше, чем раньше, – ведь адвоката нанимают именно для того, чтобы в некоторой степени переложить на него бремя процесса. Но вышло все наоборот. С тех пор, как вы представляете мои интересы, ход процесса тревожит меня, как никогда раньше. Пока я был сам по себе, я ничего не предпринимал, но и почти ничего не замечал, но теперь у меня появился представитель на случай, если события начнут как-то развиваться, и я непрерывно, с нарастающим напряжением ждал, что вы возьметесь за дело, но этого так и не произошло. Я, впрочем, получил от вас различные сведения о суде, которые, наверное, не смог бы получить больше ни от кого. Но я не могу этим довольствоваться, когда процесс тайно