– Нет, – ответили ему.

– Превосходно, – сказал К. – В таком случае есть ли у меня хоть какая-то причина явиться сегодня по вашему вызову?

– К вам стараются не применять имеющиеся у суда меры воздействия, – произнес слабеющий и наконец совсем утративший уверенность голос.

«Если и правда стараются, это весьма неосторожно с их стороны, – думал К., уходя. – Надо бы ознакомиться с мерами воздействия». Не колеблясь он поехал к Эльзе. Уютно устроившись в углу экипажа и пряча руки в карманы пальто – уже холодало, – К. наблюдал за оживленной уличной жизнью. Не без удовольствия он размышлял, что наверняка доставляет суду немало неудобств, если суд и вправду им занимается. Он не сказал определенно, придет ли; значит, его ждет судья и, возможно, все собрание – а К., к разочарованию галереи, не появится. Он едет куда хочет, без оглядки на суд.

На какое-то мгновение он задумался, не назвал ли по рассеянности извозчику адрес суда, и громко прокричал ему адрес Эльзы. Извозчик кивнул – туда ему и было сказано ехать. С этого момента К. стал постепенно забывать о суде, и его, как в прежние времена, полностью поглотили мысли о работе.

Дядя. Лени

Как-то во второй половине дня – перед самым закрытием почты К. был очень занят – между двумя клерками, зашедшими к нему в кабинет с корреспонденцией, вклинился дядя Карл, мелкий землевладелец из деревни. Вид его не вызвал у К. той оторопи, которая обычно охватывала его при мысли о визите дядюшки. Дядюшка должен был рано или поздно явиться, это К. твердо знал уже с месяц. Еще тогда ему представилось, как дядюшка, слегка согнувшись и комкая панаму левой рукой, протягивает ему правую через стол, неуклюже и суетливо сметая все, что оказалось у него на пути. Дядюшка всегда спешил, одержимый страхом не успеть за один день в столице переделать все задуманные дела, а заодно стремлением не упустить ни одной возможности поболтать, провернуть какое-нибудь дельце или развлечься. В этом К., обязанный ему как бывшему опекуну, должен был всемерно помогать и к тому же пускать его на ночлег. «Сельский призрак» – так он прозвал его для себя.

Едва поздоровавшись – сесть в кресло, как предложил К., у него не было времени, – он попросил К. о коротком разговоре с глазу на глаз.

– Это необходимо, – сказал он, с усилием сглатывая слюну, – необходимо, чтобы ты меня успокоил.

К. сейчас же отослал клерков из кабинета с указанием никого не впускать.

– Что же я слышу, Йозеф? – воскликнул дядюшка, когда они остались одни.

Он уселся на стол и подоткнул под себя, не глядя, какие-то бумаги, чтобы удобнее было сидеть. К. молчал, зная, о чем пойдет речь, но напряжение рабочего дня его отпустило, и, придав лицу уютно-вялое выражение, он стал смотреть в окно на противоположную сторону улицы, вернее на тот ее треугольный кусочек, который был ему виден, – часть глухой стены дома между двумя витринами.

– Надо же, в окно смотрит! – воскликнул дядюшка, воздевая руки. – Ради бога, ответь же мне!

– Дядя, дорогой, – сказал К., через силу пытаясь собраться. – Понятия не имею, чего ты от меня хочешь.

– Йозеф, – сказал дядюшка укоризненно, – ты ведь, насколько я знаю, всегда говорил правду. Считать ли мне твои последние слова дурным знаком?

– Ну, я догадываюсь, к чему ты клонишь, – мягко сказал К. – Ты наверняка прослышал о моем процессе.

– Верно, – ответил дядюшка, важно кивая. – Я прослышал о твоем процессе. Эрна мне о нем написала. Ты ведь с ней не общаешься и, увы, совсем о ней не заботишься, но все же она узнала. Сегодня я получил от нее письмо и, конечно, сразу приехал. Без всяких других причин, но и этой, мне кажется, достаточно. Могу тебе прочитать ту часть письма, которая тебя касается. – Он вытянул письмо из конверта. – Вот. Она пишет: «Йозефа я давно не видела, на прошлой неделе зашла один раз в банк, но Йозеф был так занят, что меня к нему не пустили. Прождала почти час, потом пришлось идти домой, чтобы не опоздать на урок фортепиано. Я бы с удовольствием с ним поговорила, может быть, скоро и представится такая возможность. Он мне прислал на именины большую коробку шоколадных конфет, был очень мил и внимателен. Я и забыла вам в прошлый раз написать, и только сейчас, когда вы спросили, вспомнила об этом. Шоколад, как вы, наверное, знаете, исчезает в пансионе мгновенно – только подумаешь о том, что тебе подарили конфеты, а их уж и след простыл. Что же касается Йозефа, должна вам сообщить кое о чем еще. Как я уже упомянула, в банке меня к нему не пустили, потому что он вел переговоры с каким-то господином. Молча прождав какое-то время, я спросила у какого-то клерка, долго ли еще продлятся эти переговоры. Он сказал, что, быть может, и долго, потому что речь, вероятно, идет о процессе, который ведется против г-на старшего управляющего. Я спросила, что же это за процесс и нет ли тут какой-то ошибки, однако он сказал, что никакой ошибки нет, процесс идет, и серьезный, а большего он не знает. Он и сам хотел бы помочь г-ну старшему управляющему, человеку очень хорошему и справедливому, но не знает, с чего начать, и надеется только, что влиятельные господа за него вступятся. Так, конечно, и будет, все закончится хорошо, пока же, судя по настроению г-на старшего управляющего, дело худо. Я, конечно, не придала его словам большого значения, постаралась утешить простодушного клерка, запретила ему говорить об этом с другими и решила, что все это болтовня. Но хорошо бы вам, милый папенька, выяснить побольше, когда в следующий раз будете в городе, – вам это наверняка легче, а если понадобится, вы сможете привлечь к делу ваших влиятельных знакомых. Если же, что, вероятнее всего, не понадобится, у вас по меньшей мере будет возможность обнять дочь, чему она была бы

– Хорошая девочка, – сказал дядя, закончив читать вслух и смахнув слезу.

К. кивнул – он из-за всяческих хлопот в последнее время совсем забыл и об Эрне, и об ее дне рождения, а история с конфетами явно была придумана для того лишь, чтобы выгородить его перед дядей и тетей. Это было очень трогательно – за такое явно мало было театральных билетов, которые он теперь собирался регулярно ей посылать, но он сейчас не чувствовал себя в силах навещать пансион и общаться с семнадцатилетней девочкой-гимназисткой.

– И что ты теперь скажешь? – спросил дядя, который из-за прочитанного совсем позабыл о спешке и заботах и снова уткнулся в письмо.

– Да, дядя, – сказал К. – Это правда.

– Правда? – воскликнул дядя. – Что правда? Как это вообще может быть правдой? Какой такой процесс? Ведь не уголовный же?

– Уголовный, – ответил К.

– На тебя вешают уголовщину, а ты сидишь тут такой спокойный? – голос дяди становился все громче.

– Чем я спокойнее, тем лучше для исхода дела, – сказал К. устало. – Не пугайся так.

– Так ты меня не успокоишь, – кричал дядя. – Йозеф, дорогой, подумай о себе, о родных людях, о нашем добром имени. До сих пор мы тобой гордились. Не позорь же нас. Твой настрой, – продолжал он, косо глядя на К., – мне совсем не нравится, без вины виноватый так себя вести не станет, если еще не сдался. Говори сейчас же, в чем там дело, чтобы я мог тебе помочь. Это, конечно, как-то связано с банком?

– Нет, – сказал К. и встал. – Однако, милый дядя, ты говоришь слишком громко, а под дверью, вероятно, стоит клерк и все слышит. Это неудобно. Нам лучше уйти. Тогда я тебе отвечу на все вопросы, как сумею. Я знаю, что должен отчитываться перед семьей.