— Хочу прикоснуться к тебе. Можно? — он спрашивает разрешение? Ольшанский. Спрашивает. Разрешение.

Конечно. Прикоснись ко мне. Хочу чувствовать твои губы на коже, твоя язык. Боже что же ты им раньше вытворял. Возносил так высоко, я боялась сорваться с этой высоты. И срывалась, а ты ловил. И смеялся. Твой смех еще долго я слышала. Во сне, на улицах, в фильмах. Он преследовал меня.

— Нельзя. Не разрешаю.

Олег шумно вбирает воздух, выдыхает и жжет.

Но не касается. Для него это такая же пытка, как и для меня. Только я вижу его, желания читаю, эмоции впитываю. Мазохистка какая-то. А сама молчу. Скрываю все как могу. Нельзя, чтобы понял, нельзя позволять ему больше, чем остальные. Мы и так уже на краю: я танцую ему в его же кабинете. Дурацкий какой-то служебный роман получается, неправильный.

— Блядь…

Рука зависает в воздухе. Музыка заканчивается. Грубо как-то ее прервали.

Олег пальцем касается моего соска и обводит грудь, потом сжимает. Он нарушил правило, забил на запрет.

Хочу кричать, что не надо. Тебе нельзя. А я смотрю как дура на него, в его глаза, опускаю взгляд на руку, что движется вниз к трусикам. Еще немного и пальцами уйдет за резинку.

И молчу. Сдерживаю стон удовольствия. И начинаю дрожать, так сильно, что бьет холодом. Резко так, покрываюсь льдом, а внутри все кипит как в жерле вулкана. Настолько полярно, что становится страшно. Безумно страшно от чувств, сложно передать.

— Ты дрожишь? — даже какие-то заботливые нотки слышу. Мать его, Ольшанский, переживает?

— Холодно. Хочу одеться, — так нагло вру. Эту ложь нельзя не заметить.

— Тебе не холодно. Ты возбуждена, Нинель. Ты меня хочешь не меньше, чем я тебя.

Он тянется к шее, проводит по ней языком и оставляет влажный поцелуй.

— Вкусная!

А я не сдерживаю стон. Мычу что-то невнятное, прикусываю сильно губу.

Олег замечает это. Большим пальцем надавливает на нее, оголяет ряд зубов.

Только не останавливайся — шепчет грязная часть меня, которой нравится такой Олег. Другая же вопит. Ее желание скрыться в своем домике всепоглощающее. И кто же победит?

— Блядские губы…

Хмурюсь. Тонкая обида вырастает из самого центра.

Отталкиваю его от себя и быстро встаю на ноги. Отхожу. Пячусь назад. Теперь смертельно хочу прикрыться.

— Мудак! — шиплю по-змеиному. Впрыскиваю яд в каждый звук.

— Мы это уже выяснили. Да, я мудак! — Олег злится. Его игрушка взбрыкнула, не позволила с собой играться. Я же она, да? Та, что за деньги танцует и выполняет прихоти.

Сверлю его взглядом. Ненавистным таким, словно он корень всего зла и всех моих бед. Тело все еще дрожит. Возбуждение не уходит. Оно волнами захлестывает, а потом накрывает снова, стоит его взгляду опуститься на мое голое тело и пройтись по нему: шея, грудь, живот, лобок, бедра. Все открыто.

— Нахер пошла отсюда, — Ольшанский это говорит тихо, но так отчетливо. Каждая буква отдается болью. Невыносимой, как тупой бритвой по нежной коже. Режет, кромсает. С остервенением и злобой.

“Пошла нахер, Нинель. Не до тебя сейчас”

“Пошла нахер отсюда”

Собираю всю смелость, что есть. Ее так мало. Боюсь. Хочется защитить себя, ответить так же жестко. Чтобы тоже было больно.

— Хорошо. Но когда будешь дрочить сейчас в туалете, представляй меня. Ведь только это тебе и светит со мной.

Громко хлопаю дверью и быстро спускаюсь по лестнице. Хочу скрыться. Слезы начинают душить. Нельзя чтобы меня видели такой.

Сбегаю по лестнице так быстро, что чуть не падаю на последней ступени. Ноги заплетаются, слезы душат. Руками обхватила себя, чтобы хоть как-то прикрыть наготу. Я до безумия чувствую себя униженной и уязвленной.

Добегаю до нашей небольшой гримерки. По сторонам не смотрю. Боюсь увидеть на себе чужие взгляды. Их же много, тех, кто смотрит и что-то выдумывает в своих головах, осуждает, порицает. А потом смотрят на тело и хотят его. А если представить, в каком состоянии я убегала из кабинете Ольшанского — волосы дыбом встают, как я выглядела со стороны.

— Эй, ты чего? — Астра медленной походкой выходит из гримерки. Мы чуть не сталкивается.

— Я…

Господи, рассказать ей все? Или как обычно промолчать, скверно улыбнуться и пойти дальше? Мучаюсь. Ненавижу, когда не могу принять какое-то решение. Кажется, что, чтобы я не сделала или не сказала, все равно осудят, поругают, втопчут в грязь.

— Сложный приват сейчас был, — позорно опускаю голову. Отчего-то не смогла все рассказать. Что-то останавливало. Может, интуиция, а может снова страх, что не поймут и не услышат.

— Ой, не говори. Один тут вообще ко мне в трусы полез, начал там ласкать, гладить. Я от его наглости даже язык проглотила.

— И… — шумно вбираю воздух, поправляю прядь волос. Хочется спросить, как она выкрутилась из этой ситуации, что говорила, — ты просто терпела?

— Дала ему минутку понаслаждаться моим телом и предупредила, чтобы больше так не делал. Я за пять тысяч только даю смотреть на себя. Ну, слегка коснуться, уж ладно. Но больше ни-ни, — Астра говорит это так уверенно, со знанием дела. И главное, она не чувствует себя как использованный презерватив.