— Спи, — тихо сказал Данила, когда костер почти погас. — Ты нужна живой. Не мертвой, как те, кто остался позади.

Елена кивнула, но закрыла глаза не сразу. Она смотрела на небо, на звезды, что светили не как на севере, а с какой-то странной, почти живой интонацией, словно каждая из них рассказывала свою историю. Потом она прилегла на землю, подложив под голову свернутую вдвое шинель, и погрузилась в сон.

Из темноты, из-за спины Елены, донесся тихий, шелестящий, как сухие осенние листья под ногами, шепот домового. Он обращался к ней, спящей, зная, что на каком-то уровне она его услышит:

— Сон будет тяжелым, дитятко. Не сопротивляйся ему. Даже если он покажется кошмаром. Помни: сны — это не то, что с нами происходит, а то, что мы не хотим видеть. Но пока не увидим — не сможем изменить.

Елена не отвечала. Ее дыхание стало ровным, но в темноте, под шинелью, ледяная рука продолжала пульсировать, отражая ритм незримого сердца земли.

Сон начался не с постепенного погружения, а с резкого перехода. Одно мгновение она лежала у костра, а в следующее — стояла на краю бескрайней степи. Воздух здесь был не таким, как в лесу или на севере — он горячий, сухой, пропитанный запахом выгоревшей травы и песка. Солнце, яркое и безжалостное, палило с небес, но Елена не чувствовала жары. Ее тело, как и в предыдущих снах, не подчинялось физическим законам. Степь не была пустой — она дышала, ее поверхность медленно переливалась, словно живая жидкость, и в ней можно было различить отпечатки ног тех, кто здесь прошел.

Елена почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло. Это было не страх, а знакомое ощущение, будто она уже была здесь, но не могла вспомнить когда. Она посмотрела на свои руки. Ледяная рука, вместо того чтобы испаряться в этом жару, излучала слабый синий свет, и в ее узорах теперь отражались не северные пейзажи, а горячие пески, пылающие под солнцем.

Слева и справа степь терялась в горизонте, но Елена знала, что должна идти вперед. Ее шаги были легкими, словно она шла по воде, а не по высохшей земле. Вдалеке, на краю видимости, мелькнула фигура — девушка в простом платье, коса которой была перевита красной нитью. Елена почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло. Это было знакомое ощущение, будто она уже встречала эту девушку, но не могла вспомнить где.

Девушка подошла ближе, и Елена увидела, что в ее глазах не было ненависти, а только глубокая, почти невыносимая печаль. Ее лицо, смуглое и худое, было отмечено мелкими морщинками, которые редко появляются у людей такого возраста. Она остановилась в нескольких шагах и протянула руку, зажигая костер. Но пламя, которое возникло, было не обычным — оно горело синим светом, как ледяная вода, от которого исходил не жар, а холод.

— Меня зовут Айгуль, — сказала она, и голос ее был тише шелеста травы, но отчетливым, как звук колокола. — Я — сестра Хана. И я пришла не убить тебя. А предупредить.

Елена не могла ответить. Ледяная рука откликалась на присутствие Айгуль. Узоры на коже начали мерцать в такт с синим пламенем, и в этот момент она поняла: Айгуль не просто человек, она несет в себе ту же силу, что и она сама, но выраженную иначе. Синее пламя не было огнем, это был огонь, переплетенный с льдом, несущий в себе обе стороны конфликта.

— Ты чувствуешь? — спросила Айгуль, и ее глаза, полные слез, но не слабых, а сильных, смотрели прямо в душу Елены. — Ты чувствуешь, как земля сохнет? Это не просто жара. Это твое присутствие. Твой лед высасывает жизнь из нас. Он забирает воду, превращает реки в пустыни, превращает детей в тени. Выбери: или лед, или жизнь.

Елена попыталась заговорить, но слова застряли в горле. Она чувствовала, как ледяные узоры на ее руке начинают меняться, ставя ей вопрос, на который она не знала ответа. Это было не обвинение, а констатация факта — факт, который она не могла отрицать.

— Я не виновата, — наконец вырвалось из нее, но слова прозвучали пусто. Она подняла ледяную руку, и на ней появился знак вопроса, выжженный льдом.

Айгуль не отступила. Ее коса, перевитая красной нитью, колыхалась от незримого ветра, и в ее глазах Елена увидела не только горе, но и надежду.

— Это не вопрос вины, — прошептала Айгуль. — Это вопрос выбора. И твой выбор определит не только твою судьбу, но и судьбу всех, кто живет здесь. Но ты не одна. Я пришла не с враждой, а с предупреждением. Слушай.

Она подняла руку, и пейзаж вокруг изменился. Они стояли теперь перед маленькой деревней, которую Елена не могла определить как русскую или степную. Дома, построенные из глины и соломы, едва держались, стены трескались от жары, а крыши обуглились от постоянного солнечного света. Дети, бледные и худые, сидели на земле, их глаза были пустыми, а рты высохли от долгого отсутствия воды.

Старик, сидящий на земле под редким деревом, поднял голову и посмотрел на них. Его глаза, мутные от старости, все еще хранили огонь.

— Это Москва, — прохрипел он. — Она пьет наши реки. Сначала она отобрала у нас воду, теперь отбирает жизни. Нет дождей, нет рек, нет детей. Только песок и жажда.

Дети, сидевшие рядом, не плакали. Их слезы давно высохли. Один мальчик, похожий на того, что Елена видела в своей деревне, держал в руках куклу из высушенной травы. Он не играл с ней, а просто сжимал, будто пытаясь сохранить что-то живое в этом мертвом мире.