— Я выступлю, — неожиданно для всех сказал он. — Перед представителями армии, дворянства, земств. Не с речью. С объяснением. Наивно? Возможно. Но я обязан попытаться. Подготовьте зал Дворянского собрания на послезавтра. Пригласите… самых ярых критиков в том числе.

В зале воцарилось ошеломлённое молчание. Царь, который полтора года правил указами и репрессиями, вдруг заговорил о диалоге? Генерал Иванов смотрел на него с плохо скрываемым ужасом. Для него это была слабость, смертельно опасная слабость.

— Ваше Величество, это рискованно. Они могут устроить обструкцию, публичный скандал…

— Тогда будет видно, с кем я имею дело — с разумными людьми или с толпой, — отрезал Николай. — Решение принято. Иванов, обеспечьте безопасность. Но без провокаций. Я хочу услышать их голоса. И хочу, чтобы они услышали мой.

Часть III: Курская губерния. Казарма земской стражи. Ночь на 6 ноября.

Весть об аресте капитана Арсеньева и трёх товарищей разнеслась по уезду мгновенно. В казарме царило мрачное, зловещее брожение. Новый командир, штабс-капитан из губернии, пытался навести порядок, но его не слушали. Он был чужак, «жандарм в погонах стражи».

— Братцы, — сказал зачинщик, бывший старший унтер, тот самый десятник, которого Арсеньев когда-то удерживал от самосудов. — Что мы сидим? Капитана в тюрьму, Сидорова, Быкова… За что? За то, что за нас заступился? Теперь и за нас придут. По спискам. Кто в окопе начальство ругал? Все ругали. Значит, всех под расстрел?

— Молчи, — пробурчал кто-то. — Прикажут — и тебя заберут.

— А не дадимся! — вскочил унтер. — Мы что, не солдаты? У нас оружие! Мы здесь хозяева! Давайте требовать освобождения капитана! Не отпустят — сами возьмём!

Это был уже не ропот, а мятеж. Не против царя, а против «петербургских чинуш», которые губят «настоящее дело». Среди тридцати человек, оставшихся в казарме, нашлось пятнадцать горячих голов, готовых идти до конца. Остальные со страхом наблюдали. Новый командир, поняв, что теряет контроль, попытался пригрозить трибуналом. В ответ ему приставили штык к груди и заперли в чулане.

Мятежники захватили оружейную комнату, раздали патроны и двинулись к уездному городу, где в тюрьме сидел Арсеньев. Они шли не как бандиты, а как воинская часть, с развёрнутым знаменем, с пением «Боже, Царя храни». Их лозунг был прост: «За царя и капитана! Долой чиновников-вредителей!». Это был бунт снизу, но бунт в рамках системы, бунт лоялистов, почувствовавших предательство со стороны центра. Самая опасная форма недовольства.

Часть IV: Царское Село. Комната Алексея. Утро 7 ноября.

Наследник принимал урок истории. Преподаватель, пожилой профессор, вдруг отложил книгу и, оглянувшись, понизил голос.

— Ваше Высочество, извините за непрошенный вопрос вне курса… Как вы относитесь к слухам, что Государь устал и желает передать бразды правления вам, при регентстве мудрых людей?

Алексей, поражённый, широко раскрыл глаза. Он слышал шёпоты во дворце, но чтобы так прямо…

— Это неправда! Папа силён. Он никогда…

— Никто не говорит о слабости, Ваше Высочество, — быстро перебил профессор. — Речь о мудрости. Государь совершил великое дело — спас Россию. Но сейчас нужны не железные меры, а примирение, созидание. Ему тяжело после пережитого. А вы — свежая сила, символ будущего. Вас любит народ. Вас уважают в армии. Представьте, если бы вы, с помощью опытных советников, стали править, а Государь отошёл бы в тень, как почётный отец нации… Это было бы благом для всех.

Это был первый, осторожный зонд. Профессор был не просто учителем — он был связан через свою семью с кругами князя Львова. Они пробовали найти слабое место — идеализм и желание помочь отцу, которые они угадывали в мальчике.

Алексей встал. Его лицо, обычно мягкое, стало вдруг твёрдым, удивительно напоминающим отца в моменты решимости.

— Профессор, вы говорите измену. Вы предлагаете мне предать моего отца, пока он борется за страну. Даже если он устал, он мой Государь и отец. Я не позволю никому использовать меня против него. Урок окончен. Пожалуйста, покиньте комнату. И сообщите тем, кто вас прислал, что наследник Алексей Николаевич не участвует в интригах. И если я ещё раз услышу подобное, я доложу отцу.

Его голос дрожал, но был твёрд. Профессор, побледнев, поклонился и вышел. Алексей остался один. Его била дрожь. Он только что столкнулся с тем самым злом, о котором отец говорил — с предательством, прикрытым благими намерениями. Он почувствовал, как тяжёл трон, как ядовиты могут быть слова, произнесённые с улыбкой. И он понял, что сделал свой первый сознательный выбор как будущий государь — выбор в верности. Но этот выбор мог стоить ему дорого. Теперь заговорщики знали, что он не на их стороне. И он был опасным свидетелем.