Александра села на кровати. Её лицо в полумраке было строгим, как у древней пророчицы.

— Он должен понять, Ники. Он наследник. Он должен видеть, что такое долг. Что царь — не просто отец семьи. Он — отец нации. И иногда отец должен быть строг, чтобы защитить своих детей от хаоса.

— Но какой ценой?! — он прошептал с отчаянием. — Я сегодня подписал бумагу о расстреле двух интендантов, уличённых в воровстве. Двух человек, Аликс. У них, наверное, тоже были семьи. Дети. И я... я подписал, не дрогнув. Как будто ставил резолюцию на каком-то скучном отчете. Где тот я, который не мог подписать смертный приговор террористу, убившему дядю Сергея? Где тот я, который плакал над ранеными в лазарете?

— Тот ты был слаб, — безжалостно сказала Александра. Её слова резали, как нож, но в них была своя жестокая правда. — И слабость привела нас к краю пропасти, к тем снам, что преследуют тебя. Сила — вот что требуется сейчас. Даже если она калечит твою душу. Лучше искалеченная душа в живом теле, чем чистая — в мёртвом. Для тебя. Для меня. Для детей.

Николай подошел к окну, распахнул его настежь. Ледяной воздух ворвался в спальню. Он стоял, вдыхая его полной грудью, пытаясь остудить внутренний пожар.

— Я чувствую, как что-то во мне затвердевает, Аликс. Как лёд. И я боюсь, что однажды я оттаю, и окажется, что внутри ничего не осталось. Ни отца, ни мужа, ни просто человека. Останется только... функция. Царь-автомат.

— Тогда я буду тем, кто будет напоминать тебе о человеке, — сказала она, подходя к нему сзади и обнимая его за талию, прижимаясь щекой к его спине. — Каждую ночь. Каждую минуту, когда ты будешь здесь. Я буду твоим якорем в человечности. А ты... ты будешь нашим щитом в жестокости мира. Такова наша доля, Ники. Мы не можем изменить её. Мы можем только нести её вместе.

Он обернулся, взял её лицо в ладони. В её глазах он видел ту же боль, ту же решимость, ту же бездонную любовь, что и в своих кошмарах. Она была его союзником в этом безумии. Его единственной опорой.

— А если я не выдержу? Если маска прирастёт к лицу?

— Тогда я сниму её с тебя. Силой. Любовью. Молитвой. Но сначала... сначала ты должен носить её. Чтобы мы жили.

Они простояли так у раскрытого окна, в ледяном потоке воздуха, два силуэта на фоне темноты царскосельского парка. Двое людей, добровольно взваливших на себя крест взаимного искажения: она поддерживала в нём то, что могло его уничтожить как человека, а он разрушался, чтобы сохранить её мир. Это была страшная, готическая сделка, заключенная у алтаря семьи и трона.

На следующее утро Николай снова уезжал в Петроград. Перед отъездом он зашел в кабинет Алексея. Мальчик спал. На столе, рядом с книгой о Грозном, лежал лист бумаги. На нем детской, но старательной рукой был нарисован рыцарь в громоздких, неуклюжих доспехах. Рыцарь стоял на страже у двери, за которой угадывались силуэты женщины и детей. И подпись: «Мой папа. Самый сильный рыцарь».

Николай взял рисунок, аккуратно сложил его и положил во внутренний карман гимнастерки, прямо у сердца. Это была его талисман. Напоминание о том, ради кого он надевает эти доспехи. И предупреждение — никогда не забывать, кто скрывается внутри них.

Глава пятая: Порох и Чернила

Часть I: Петроград, Литейный проспект. 15 января 1917 года. Сумерки.

Особняк, в котором размещалось «Общество заводчиков и фабрикантов Северного региона», был воплощением солидного, буржуазного благополучия. Кариатиды поддерживали тяжелый карниз, дубовые двери сияли лаком, а из-под штор в высоких окнах сочился теплый, желтый свет газовых рожков и люстр. Внутри, в курительном кабинете, обшитом темным дубом, собрались люди, чье благополучие теперь висело на волоске. Это не были революционеры. Это были столпы экономики — владельцы заводов, банкиры, поставщики армии. Люди в безукоризненных сюртуках, с золотыми цепями часов на жилетах, с лицами, отмеченными не бедностью, а тяжестью ответственности и страхом потери капитала.

Председательствовал Павел Рябушинский, высокий, сухопарый, с умными, холодными глазами за пенсне. Он стучал костяшками пальцев по полированному столу, заглушая негромкий, но напряженный гул голосов.

— Тише, господа! Выводы комиссии по проверке государственных заказов готовы.

Он надел пенсне и развернул папку.

— Инспекторы от военного министерства, а теперь, как я понимаю, от этого нового «Особого комитета» Трепова, провели ревизию на двадцати предприятиях. Выявлены «завышенные» цены на сталь, кожу, уголь. Требуют возврата излишне уплаченных сумм. Угрожают аннулированием контрактов и передачей производства казенным заводам. И это, заметьте, не какие-то там революционеры, а представители законной власти. Власти, которая сама же устанавливала эти цены в шестнадцатом году!

В зале поднялся негодующий ропот.

— Это грабеж! — крикнул толстый, краснолицый владелец ткацких мануфактур Сидорович. — Мы работали на износ! Рисковали капиталом! А теперь нас объявляют ворами?

— Это не грабеж, — хриплым голосом произнес старый инженер-оружейник, Путилов (вымышленный дальний родственник знаменитого). — Это политика. Новый курс. Царь хочет показать, что он борется с «буржуазными хищниками», чтобы успокоить рабочих. Мы — разменная монета.