Она подходит ближе, бросает взгляд на мою машину, потом — на меня.

— Всё в порядке?

Я киваю. Настолько, насколько это возможно, когда твой внедорожник начинает дымить, едва разгоняясь до десяти миль в час в вечерний час-пик. Хотя с её появлением ситуация определённо становится лучше.

Она кладёт на крышу моего «Бронко» планшет с бумагами и ставит руки на бёдра. Я никак не могу оторвать взгляд от молнии на её комбинезоне — застёгнута лишь наполовину, под ней серая футболка.

— Разве ты не должен быть на станции? — спрашивает она.

Я заставляю себя поднять взгляд от этой предательской молнии, хотя внутри отчётливо представляю, как просовываю два пальца в расстёгнутое пространство и притягиваю её к себе так, чтобы мы соприкасались с головы до ног.

Я качаю головой, потом ещё раз — на её лице появляется улыбка.

— Не сегодня. У Балтиморского симфонического — прямой эфир на нескольких каналах. Мэгги каждый год нас на это подписывает.

Вечер я собирался провести на диване с пиццей, пересматривая «Офис63» и героически пытаясь не написать Люси. Но, зная себя, продержался бы секунд двадцать, прежде чем сдался.

— Везёт тебе, — произносит она, и это звучит как вызов.

Да, везёт. Везёт, и сердце ноет, и я чертовски одержим.

— Говорят, я везучий парень.

Она фыркает, морщит нос. Волосы закручены в сложный пучок, и я мечтаю распустить его. Она сводит меня к набору простых импульсов: тянет, как молния в грудь и в колени.

Сзади кто-то давит на клаксон, объезжая нас.

Я, не глядя, показываю средний палец.

— Убери это, — усмехается Люси и легко дёргает меня за руку.

Я прячу её в карман толстовки. Она кивает на мой всё ещё дымящийся «Бронко»:

— Что с машиной?

— Не работает.

Её улыбка становится шире:

— Да, это я вижу.

Чешу шею, трогаю тонкую золотую цепочку, потом опускаю руку с тяжёлым вздохом.

— Сначала был странный звук, потом двигатель начал перегреваться. Я свернул к обочине — и теперь она вообще не заводится.

— Какой странный звук?

— Что?

— Звук, — уточняет она, поднимая брови и подтаскивая к себе планшет.

Начинает что-то записывать — ровные петли аккуратного почерка. Сверху пишет «Эйден Валентайн», ниже, под словом «Техник» — «Люси Стоун».

— Так какой был звук?

Я изображаю жалкое булькающе-стукающее нечто — пародию на то, что творилось с машиной минут двадцать назад. Люси прячет лицо в локте, но я вижу, как её плечи трясёт от смеха.

— Ты смеёшься надо мной?

— Ни в коем случае, — отвечает она, записывая: «Перегрев. Трансмиссия». — Что мне с этого? А если бы я смеялась, то, может, и попросила бы тебя повторить.

— Надо?

— Не сейчас. Может, позже, — она снова замолкает из-за гудка проезжающей машины. — Ладно, давай загрузим твою красавицу. Нужно что-то забрать?

Только пиццу на переднем сиденье, которую я безуспешно пытался согреть подогревом кресла. Захожу с пассажирской стороны за коробкой, а Люси принимается за работу.

Я стою на тротуаре и наблюдаю, как она управляется с техникой. В её уверенных движениях, в лёгкости, с которой она обращается с тяжёлым оборудованием, есть что-то завораживающее. Она быстро и ловко подводит вилы под раму, потом, устроившись в кабине, сдаёт назад, обернувшись через плечо — шея красиво выгнута, ладонь лежит на подголовнике. Я вспоминаю вкус её кожи в ямке под ухом, биение пульса — и вынужден срочно думать о Джексоне и его катастрофе с пудингом, чтобы не выдать себя посреди улицы. С пиццей в руках.

Она опускается на колено у переднего колеса, а я задираю голову к серому небу.

— Переживаешь за машину? — кричит она, приняв мой взгляд за что-то разумное.

— За мозги переживаю, — бурчу.

Не верю, что завожусь от того, как она грузит мою машину в эвакуатор.

— Что?

Опускаю подбородок. Она смотрит на меня из-под колёсной арки.

— Ничего. Всё нормально.

— Ещё чуть-чуть — и готово, — откликается она.

— Не торопись.

Через минуту она подходит ко мне — щёки розовые, на носу пятно мазута. Я стираю его большим пальцем, и в груди будто роем шевелятся пчёлы.

— Пошли, подвезу тебя до мастерской.

Вряд ли безопасно оказываться с ней в замкнутом пространстве, но я иду следом и забираюсь на пассажирское сиденье, прижимая к коленям пиццу, как спасательный круг. Когда Люси садится рядом и захлопывает дверь, я только сильнее сжимаю коробку.

Она пытается завести разговор по дороге, но я занят тем, что учусь существовать рядом с ней. Каждый раз думаю, что встречу её спокойнее — и каждый раз ошибаюсь. Я ищу в её жестах знаки, как одержимый, и не нахожу в них никакой логики.