Эйден: «Да, в курсе. А что? Ты что-то видела?»

Нет. Честно говоря, я слишком боюсь открывать соцсети. Сейчас моё кредо — сладкое неведение. Постукиваю ногтем по экрану.

Люси: «И что они говорят?»

Эйден: «Всякое».

Господи. Он как будто нарочно тянет, чтобы меня довести. Два шага вперёд — и прыжок назад в заросли эмоциональной пустыни.

Люси: «Например?»

Эйден: «Люси».

Люси: «Эйден».

Эйден: «Лучше задай вопрос, который на самом деле хочешь задать».

Вздыхаю и устраиваюсь на кровати.

Люси: «Майя кое-что сказала».

Эйден: «Не про утерянный древний артефакт?»

Люси: «Знала, что тебе понравится история про Индиану Джонса».

Эйден: «Разумеется».

Эйден: «Что она сказала?»

Прикусываю губу, колеблясь. Глупо же…

Эйден: «Люси, я весь внимание».

Выдыхаю и печатаю:

Люси: «Почему ты поцеловал меня сегодня?»

Телефон мгновенно оживает. Я почти бросаю его на другой конец комнаты и зарываюсь с головой под подушку. Но «новая» Люси не сбегает от неудобных разговоров.

Мотаю головой, отвечаю:

— Алло?

— Ты хочешь сказать, — вместо приветствия произносит он, — что я готов торговать собой ради рейтингов?

— Нет, — выдыхаю, падая на спину и закидывая руку на глаза.

— Похоже на то.

— Да нет же… Просто… Я не думала, что люди будут так нас обсуждать.

— Не придавай этому слишком большого значения, — слышу в трубке шелест ткани.

Представляю его в постели: одна рука за головой, другая держит телефон у уха. Интересно, он спит с цепочкой на шее?

— Люди любят придумывать истории. Когда я только пришёл, полгода ходили слухи, что у меня с Джексоном тайный роман.

— А у вас был?

— Нет. Он не в моём вкусе. — Ещё один шорох простыней. — Мне больше нравятся длинноногие брюнетки, которые воруют мой кофе.

Я кусаю губу, стараясь не улыбаться:

— Эйден.

— Люси, — протягивает он, явно дразня.

Я должна бы его одёрнуть… но не хочу. С его вниманием мне тепло и легко.

— Значит, тот поцелуй не был частью плана удержать зрителей?

— Сложно было бы такое провернуть, ведь слушатели всё равно о нём не узнают, — его голос становится ближе, чуть более хриплым. — Это было для нас. Только для нас.

— Хорошо.

— Да, — тихо отвечает он. — Хорошо.

Мы на секунду замираем. Я почти вижу, как он лежит рядом, его ладонь на моём бедре, ноги переплетены с моими.

— Видимо, я поцеловал тебя не так уж хорошо, — ворчит он, — раз ты задаёшь такой вопрос.

— Ну… было нормально.

— Нормально?

— Профессионально, скажем так.

— О, отлично, гораздо лучше, — фыркает он.

Я улыбаюсь потолку.

— Я поцеловал тебя, потому что хотел. Уже давно хочу. И, наверное, устал делать вид, что не хочу. Моя… назовём это симпатия… никуда не денется. Хотелось бы, чтобы всё было проще, но… нет. Это то, что я должен был сказать у машины, но мозг остался в студии.

— У меня так же, — тихо признаюсь. — Про симпатию. И всё остальное.

— Ну, тогда всё ясно, — выдыхает он. — Пора переходить к более важным темам.

— Например?

— Что на тебе надето?

Щёки сразу же пылают, я зарываюсь лицом в подушку, смеясь:

— Эйден.

— Что? Абсолютно платонический вопрос.

— Правда? Ты у Джексона такое спрашиваешь?

— Постоянно. Мы координируем образы.

— Ладно, тогда придётся ответить.

— Конечно. Было бы невежливо скрывать.

Смотрю на свою старую, выцветшую футболку, в которой проходила девять месяцев беременности, и никак не выброшу.

— Я жду, — подаёт он голос.