Слушаю Любовь Федоровну и едва не плачу.

Спецгруппа… Дефектолог… Своя программа…

Замечаю, как на меня мать девочки поглядывает — с жалостью.

Ага. Прямо просятся и рвутся все. Заметно. И какая подготовка к школе? Что она несет? Мишке всего три и три.

— И это обследование… оно обязательно? — пытаюсь понять, насколько все серьезно.

— Ну… скажу откровенно, заставить вас никто не может. Но вы о ребенке подумайте, как ему будет лучше.

Я киваю.

— Конечно.

О том, как будет лучше сыну, думаю постоянно. С того самого дня, когда мне его на грудь положили, с того момента, как увидела его — родного, крошечного, беззащитного, — и ужаснулась мыслям, которые одолевали меня всю беременность.

И в том, что Мишка не разговаривает, я только себя виню. Мой грех, моя боль. Носила бы нормально, ждала бы сыночка, как все благополучные матери, все бы у нас было хорошо и с речью, и с поведением.

До дома дохожу в самых безрадостных думах, и даже соседку нашу не сразу замечаю.

Тетя Таня Химичева из подъезда выходит и уже привычно сует Мишке его любимые карамельки.

— Здравствуйте, — запоздало приветствую женщину.

Когда ее встречаю, всегда теряюсь ужасно.

— Здрасьте-здрасьте… — тянет она своим высоким грудным голосом. — А ты когда со мной здороваться будешь, а, Мишутка? — Татьяна к сыну обращается. А мне ее это “когда” словно ножом по сердцу. Уже и соседи замечают. Но Татьяна неожиданно меняет тон и кивает Мишке, себя же высмеивая: — Отстань, скажи, от меня, тетка. Какое твое дело? Когда надо, тогда и буду, да? — очень по-доброму улыбается Мишке.

Мишка тоже ей улыбается.

— Миша, когда угощают, надо говорить “спасибо”, — напоминаю сыну.

Тяжело вздохнув, соседка смотрит на меня с пониманием.

— Ничего, Женечка, не переживай, — доверительно произносит. — Смышленый он у тебя. Мой тоже долго не говорил. А потом… Ух! Рот не закрывался! Да ты и сама знаешь… — еще сильнее опускаются ее плечи. Знаю. Знали бы вы. Замечаю, что глаза-то у Татьяны грустные-грустные. У нее своя боль. — Ничего, Женечка, — повторяет с уверенностью, от которой у меня теплеет на душе, — и твой заговорит. Вон какой шустрый да крепенький. Славный мальчонка, славный, — и снова ее добродушное лицо озаряется улыбкой, когда на Мишу смотрит.

У меня подрагивает подбородок. Снова реветь хочется. Вместе с тем я чувствую прилив благодарности к этой женщине.

Господи. За что ты так с нами?

В субботу у меня второй выходной.

Зарплату получила. Веду Мишку на батуты и машинки, как обещала, если хорошо себя вести будет. Потом Мишка пальчиком показывает, просится в игровой лабиринт с сухим бассейном. Не могу ему отказать.

На скамейке не сижу. Через сетку наблюдаю за сыном, как он карабкается по мягкой лесенке, как в туннель бесстрашно ныряет.

Носки и руки после батута и лабиринта у Мишки, как у трубочиста. Оттираю его влажными салфетками, и мы идем ко мне на работу за продуктами.

Как назло, и картошка, и масло подсолнечное, даже соль — и та закончилась.

На кассе болтаю с Настей — моей сменщицей, распихиваю покупки по двум большим пакетам, и упаковка соли валится из рук на стойку кассы, когда Сашу Химичева за собой в очереди вижу.

В груди беспокойно становится. Тороплюсь подхватить покупки. Скомканно прощаюсь с Настей и подгоняю сына к выходу. Тот канючит какую-то ерунду, длинную конфету жевательную, что ли. Схватил и стучит меня ею по бедру. А я уже расплатилась.

— В другой раз, Миш.

— Еще “Бонд” синий, — слышу голос Саши.

Невольно оглядываюсь. Настя пробивает ему пачку презервативов.

Мы с Химичевым пересекаемся взглядами, он кивком здоровается, и у меня моментом щеки вспыхивают. Конфету у Мишки забираю, оставляю на прилавке и, как ошпаренная, несусь с сыном прочь.

Но на улице едва успеваю перевести дух, как Саша нас нагоняет. С сумками в одной руке и ребенком — в другой далеко я бы и не ушла при всем желании.

— Привет, Жень. Чего втопила? — слева от меня возникает его широкоплечая фигура. — Домой?

— Привет… Да, — едва слышно роняю.

— Давай донесу.

— Да не надо, — бормочу сконфуженно.

И, как и прежде, рядом с ним полной дурой себя чувствую.

— Все нормально, Жень… — Саша тормозит меня, мягко перехватив за локоть, и забирает оба пакета.

— Нормально? — зачем-то переспрашиваю.

Темноволосый, высоченный, скуластый, с перебитым носом, Химичев словно еще острее чертами становится. И как же сильно он повзрослел…

— Херню сморозил, понимаю… — кивает без каких бы то ни было притязаний.