– Теди, я же просто хочу показать тебе одну вещь.
– Голос Чарли звучал тихо, спокойно и настойчиво.
– Ну кисонька. Ну кисонька, кисонька, котеночек ты мой маленький... котеночек!

Прошла неделя. Снова наступил вечер. Первыми пришли Дед Медноув и Бабушка Гвоздика, за ними - Джук, миссис Тридден и Джаду, цветной человек. Дальше потянулись и все остальные - молодые и старые, благодушные и озлобленные, и все они рассаживались по стульям и ящикам, и у каждого были свои мысли, и надежды, и страхи, и вопросы. И все они негромко здоровались с Чарли, и никто не смотрел на святилище.

Они ждали, пока придут и другие, пока соберутся все. По блеску их глаз можно было понять, что каждый видит в банке что-то свое, не такое, как остальные - что-то касающееся жизни, и бледной жизни после жизни, и жизни в смерти, и смерти в жизни, и у каждого была своя история, свой мотив, свои реплики - старые, хорошо знакомые, но все равно новые.

Чарли сидел отдельно ото всех.

– Привет, Чарли.
– Кто-то заглянул в раскрытую дверь спальни.
– Твоя жена, она что, снова гостит у родителей?

– Ага, смылась в Теннесси. Вернется через пару недель. Только и знает, что бегать из дому... Да будто вы ее не знаете?

– Да уж, непоседливая тебе жена досталась, это точно.

Негромкие разговоры, скрип поудобнее устанавливаемых стульев, а затем, совсем неожиданно, стук каблуков и глаза, сверкающие из полутьмы крыльца - Том Кармоди.

Том Кармоди стоял, не переступая порога, его ноги подламывались и дрожали, руки висели плетьми и тоже дрожали, и он заглядывал в гостиную. Том Кармоди боялся войти. Том Кармоди не улыбался. На влажных, безвольно обвисших губах приоткрытого рта - ни тени улыбки. Ни тени улыбки на белом как мел лице, лице человека, давно и опасно больного.

Дед взглянул на банку, прокашлялся и сказал:

– Странно, я как-то не замечал этого раньше. У него голубые глаза.

– Оно всегда имело голубые глаза, - пожала плечами Бабушка Гвоздика.

– Нет, - проскрипел Дед, - ничего подобного. Последний раз они были карие. И еще...- Он снова взглянул на банку и моргнул.
– У него же коричневые волосы. Раньше у него не было коричневых волос.

– Были, - вздохнула миссис Тридден.
– Были.

– И ничего подобного!

– Были, были!

Том Кармоди, дрожащий во влажной духоте летнего вечера, Том Кармоди, заглядывающий в комнату, не отрывающий глаз от банки. Чарли небрежно на нее посматривающий, небрежно перекатывающий в ладонях самокрутку, переполненный мира и спокойствия, уверенный в своей жизни и в своих мыслях. Том Кармоди, один в полутьме крыльца, видящий в банке то, чего никогда не видел прежде. И все - видящие то, что они хотят видеть, мысли их - частый перестук дождя по крыше.

– Мой мальчик. Мой маленький мальчик, - думает миссис Тридден.

– Мозг!
– думает Дед.

Пальцы цветного человека, мелькающие, как ножки кузнечика.

– Срединная Мама!

– Амеба!- поджал губы рыбак.

– Котенок! Котенок! Ну кисонька, кисонька, кисонька!
– Мысли захлестывают Джука, выцарапывают ему глаза.
– Кисонька!

– Все и вся!
– скрипят усохшие и поблекшие мысли Бабушки.
– Ночь, трясина, смерть, белесая нежить, влажные морские твари!

Тишина. А затем Дед шепчет:

– И вот что же все-таки это такое? Вот, скажем, он это? Или она? Или вообще просто оно?

Чарли удовлетворенно взглянул вверх, размял самокрутку, чтобы была чуть плоская и хорошо лежала во рту. И перевел глаза на дверь, на Тома Кармоди, который никогда уже больше не улыбнется.

– Сдается мне, никогда мы этого не узнаем. Да, сдается, что не узнаем.

Он медленно покачал головой и повернулся к гостям, которые смотрели, и смотрели, и смотрели...

Самая обычная банка с маловразумительной диковинкой, какие сплошь и рядом встречаются в балаганчиках бродячего цирка, установленных на окраине маленького сонного городка. Белесое нечто, парящее в сгущенной спиртовой атмосфере, вечно погруженное в то ли сон, то ли какие-то свои мысли, вечно описывающее медленные круги. Безжизненные, широко раскрытые глаза, вечно глядящие на тебя, никогда тебя не замечающие...