– Самом узком, - с готовностью ответил человек с седыми волосами, - и поэтому значимы только те, кто смог бы отдать мне приказ.

– Сколько их было?

– Двое.

– Не называя имен, что вы можете сказать о них?

– Они из тех, кого зовут профессорами.

Господин в голубом удовлетворенно улыбнулся.

– По-моему, это точно, - сказал он, - продолжайте.

– Это было десятого марта, ровно за месяц до убийства. В городе проходил созванный движением съезд, посвященный мировой войне. Приехали даже представители организаций из Франции и Германии. Обоих профессоров в городе не было, они уехали на юг по политическим делам. Я отправился за ними туда, где они проводили какой-то круглый стол. Я был в тяжелой ситуации: моего сына госпитализировали по поводу инфекционного заболевания, хозяин дома выселял меня из квартиры, я нуждался в деньгах, в каких-то грошах. Я собирался попросить у них. Я делал для них все: разбрасывал листовки, выполнял любую черную работу, был рабом движения. Я зашел поговорить с ними. Через пять минут я получил отказ, они сказали, что у них нет возможности помочь мне, что они устали от моих просьб. Надо же иметь такую наглость: несколько лет я делал для них все, а они устали от моих просьб. Они отказали мне ровно через пять минут, заявив, что у них и без меня забот хватает.

Господин в голубом снова сел, с озабоченным лицом, сдвинув брови.

– Давайте порассуждаем, - сказал он, - давайте порассуждаем. Что-то здесь неубедительно. Торопливая беседа в присутствии стольких людей не кажется мне идеальной ситуацией для дачи вам такого серьезного поручения, оба профессора никогда бы не воспользовались подобным случаем, эта версия вряд ли кого-нибудь убедит.

– У меня нет другой, это был единственный раз, когда я видел их до операции, и единственный раз, когда я разговаривал с ними об этом. Были свидетели, которые видели нас, это мой козырь. Необходимо воспользоваться этим козырем.

– И что они вам сказали?

– Они сказали, что операция назначена на девятое апреля, чтобы я был в полной готовности и что все инструкции мне передаст товарищ Беретта.
– Человек с седыми волосами сделал паузу и вздохнул.
– Таким образом, могу констатировать, что весь план в деталях был сообщен товарищу Беретте и что именно он посвятил меня в них, когда я впоследствии встретился с ним один на один. И пусть он отрицает это сколько угодно.

– Этот вариант кажется мне приемлемым, - сказал господин в голубом, - все вместе мне кажется версией приемлемой. Предполагаю, что это может быть версией, приемлемой для кого угодно. Я вижу, у вас хорошая память, господин Бабочка, очень важно сохранять ее.

В комнате повисла тишина. Вдалеке, приглушаемый расстоянием и закрытыми окнами, слышался шум уличного движения. Где-то три раза пробили часы.

– Хорошо, - сказал господин в голубом, - у меня такое впечатление, что это все.

Человек с седыми волосами попытался было встать, но остался сидеть.

– Извините меня, - сказал он.
– Но осталось кое-что еще.

– Что же?

– В общем, кое-что, не знаю, как выразиться, короче, мне хотелось бы кое-что уяснить.

– Что именно?

– Я знаю причины, по которым я делаю это, но не знаю ваших.

Господин в голубом широко улыбнулся. Это был первый раз, когда он улыбался так открыто и с удовольствием.

– Я вам отвечу вопросом на вопрос, хотите его услышать?

– Мне это было бы интересно, - сказал человек с седыми волосами.

Господин в голубом изобразил рукой некий жест, легкий, словно полет птицы, и произнес:

– Может ли взмах крыльев бабочки в Нью-Йорке вызвать тайфун в Пекине?

Человек с седыми волосами зло посмотрел на него.

– Не смейтесь надо мной, - сказал он.

– Я вовсе не смеюсь над вами, это серьезный вопрос.

– В таком случае я вас не понимаю.

– Это не важно. Речь идет о теории поля взаимозависимости. Ее частным случаем является теория катастроф. Что такое катастрофы, вам наверняка хорошо известно, но вряд ли вы знаете, что такое поле взаимозависимости.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Терпение, - доброжелательно ответил господин в голубом, - сейчас было бы слишком долго и слишком сложно объяснять вам это. Представьте себе просто, что мы в таком поле, то есть вы - элемент этого поля и каждое ваше движение изменяет всю систему взаимозависимости, дорогой господин Бабочка, поэтому следует взмахивать крыльями как можно аккуратнее.

Господин в голубом устало откинулся в кресле, аккуратно сложил носовой платок и сунул его в карман.

– Думаю, нам больше нечего сказать друг другу, - произнес он.

Человек с седыми волосами поспешно встал. Казалось, он в замешательстве, будто не знал, как попрощаться. Затем он поклонился и направился к двери. Дойдя до середины комнаты, он остановился и смущенно кашлянул.

– Вы мне присвоили кодовое имя, - сказал он хрипло, - но если бы вы мне понадобились, я не знал бы, где вас искать, я не знаю, как вас зовут, да я и не желаю знать этого, но, по крайней мере, хоть намек, условное имя, в общем, не знаю, как правильно выразиться.

Господин в голубом поднялся со стула. Он стоял опершись руками на стол.

– Вы не должны искать меня ни в коем случае, господин Бабочка, - сказал он, - но уж если вы хотите знать, с кем говорили, я могу придумать для вас любое случайное имя. Считайте, что меня зовут доктор Совесть. Мне случилось быть вашей совестью, господин Бабочка, или, точнее, самой темной ее частью, той, о которой вы даже не хотели бы знать и которую держали в тщательно задраенном люке. Сегодня люк открылся, и я не могу скрыть от вас своего удовлетворения. И своей усталости. Нелегко ходить кругами такой совести, как ваша. Но таково мое ремесло, майевтика, а майевтика - вещь утомительная, не знаю, понятно ли вам, о чем я. И неизвестно, смогу ли я, уйдя на пенсию, работать на свежем воздухе, у моря, в местечке, похожем на ваше. А сейчас прощайте, моя работа завершена. Надеюсь, у нас не случится новых поводов для встречи.