— Если так, — отвечала я, — мне больше нечего сказать против мистера Маcгроува. Если он, как вы говорите, человек светский и умеет писать любовные письма, я не вижу ничего дурного в том, что он мною восхищается. А замуж за него, может, все-таки не выйду!

— Конечно, вы не обязаны выходить за него замуж, — промолвила ее светлость. — Разве только сама любовь прикажет, ведь, если я не ошибаюсь, вы уже питаете к нему нежное чувство, сами не ведая о том.

— Божечки, леди Скудамор! — возразила я, краснея. — Как вы могли такое подумать?

— Потому что каждый ваш взгляд, каждое слово свидетельствует об этом, — сказала она. — Послушайте, милая Генриетта, считайте меня своим другом и будьте со мной откровенны! Разве вы не предпочитаете мистера Маcгроува всем прочим своим знакомым?

— Прошу вас, не задавайте мне такие вопросы, леди Скудамор! — отвечала я, отвернувшись. — Мне не пристало на них отвечать.

— Нет-нет, душечка! — возразила она. — Вы только подтверждаете мои подозрения! Отчего же вы стыдитесь признаться в любви к такому превосходному молодому человеку? Почему отказываетесь довериться мне?

— Я не стыжусь признаться, — сказала я, собравшись с духом. — Я не отказываюсь довериться вам и могу сказать, не краснея, что я и правда люблю вашего кузена, мистера Маcгроува. Любить такого красивого мужчину совсем не зазорно! Вот если бы он был урод уродом, у меня были бы все основания стыдиться низкой страсти к недостойному предмету. Но с такими лицом и фигурой, с такими чудесными волосами, как у вашего кузена, я смело могу признать, что его превосходные качества произвели на меня впечатление.

— Милая девочка! — сказала леди Скудамор, нежно меня обнимая. — Как вы тонко чувствуете, как умно рассуждаете, и в такие юные годы! Ах, эти благородные чувства делают вам честь!

— В самом деле, мадам? — промолвила я. — Премного вам обязана! А скажите, леди Скудамор, ваш кузен сам открыл вам, что любит меня? Если так, я буду восхищаться им еще больше, ибо что такое влюбленный без наперсницы?

— Ах, душечка! — отвечала она. — Вы с ним созданы друг для друга! С каждым вашим словом я все больше убеждаюсь, что между вашими душами есть незримое согласие. Чувства и мысли ваши так удивительно схожи! Да и цветом волос вы не очень разнитесь. Да, дорогое мое дитя, бедный, отчаявшийся Маcгроув поведал мне историю своей любви, и я этому ничуть не удивилась. Не знаю уж почему, но у меня было словно предчувствие, что он в вас влюбится.

— Как же он вам рассказал?

— Это случилось после ужина. Мы сидели у огня, толковали о разных разностях… Сказать по правде, говорила больше я, а он был молчалив и задумчив, как вдруг он перебил меня на полуслове и воскликнул самым драматическим тоном: «Да, я влюблен! Я чувствую теперь. Меня сгубила Генриетта Холтон!»

— Ах как мило! — отвечала я. — Признаться в своей страсти, переиначив очаровательные строки и добавив в них мое имя! Жаль, что получилось не в рифму.

— Я рада, что вам понравилось, — молвила ее светлость. — Конечно, вышло с большим вкусом. «А вы, кузен, любите ее? — спросила я. — Мне грустно это слышать. Пусть вы и безупречны во всех отношениях, и недурное поместье ваше еще можно улучшить, и дом у вас весьма изрядный, хоть и нуждается в ремонте, однако же кто может надеяться завладеть сердцем очаровательной Генриетты, когда ей однажды сделал предложение полковник и за ее здоровье поднял бокал баронет!»

— Да, это было! — воскликнула я.

Леди Скудамор продолжала:

— «Ах, дорогая кузина, — ответил он. — Я прекрасно знаю, как мало у меня надежды завоевать ту, кем восхищаются миллионы! Излишне напоминать мне об этом. Но ведь ни вы, ни сама прекрасная Генриетта не откажете мне в блаженстве умереть за нее, пав жертвой ее чар. А когда я умру…» — продолжал он.

— Ах, леди Скудамор! — сказала я, утирая глаза. — Чтобы такое восхитительное создание говорило о смерти!

— В самом деле, очень трогательно, — согласилась леди Скудамор. — «Когда я умру, — сказал он, — пусть меня положат к ее ногам, и, быть может, она не погнушается уронить слезу на мои бренные останки».

— Милая леди Скудамор! — перебила я. — Оставим эту душераздирающую тему! Я не в силах более выносить ваш рассказ.

— О, как меня восхищает дивная чувствительность души вашей! Ни за что на свете не соглашусь я слишком глубоко ее ранить. Я умолкаю.

— Прошу вас, продолжайте! — сказала я.

Она продолжила:

— «И тогда, — прибавил он, — ах, дорогая кузина, вообразите мой восторг, когда я почувствую, как драгоценные капли стекают по моему лицу! Кто не согласился бы умереть ради того, чтобы вкусить подобное наслаждение! А когда меня похоронят, пусть божественная Генриетта подарит свою любовь более счастливому юноше. Пусть он полюбит ее так же нежно, как злополучный Маcгроув, и когда тот рассыплется во прах, пусть они живут и являют образец супружеского счастья!»

Слыхала ли ты что-нибудь настолько же умилительное? Какое прелестное желание, чтобы его, мертвого, положили у моих ног! О! Только самая возвышенная душа способна этого пожелать!

Леди Скудамор меж тем продолжила:

— «Ах, дорогой кузен! — отвечала я. — Такое благородство растопит сердце любой женщины, как бы упряма ни была она от природы. Если бы только прекрасная Генриетта слышала, как ты великодушно желаешь ей счастья, не сомневаюсь: ее кроткая душа сжалилась бы над твоей любовью и ответила на нее взаимностью». — «Ах, кузина! — ответил он. — Не старайтесь приятными словами внушить мне ложную надежду. Нет, я не смею надеяться, что понравлюсь этому ангелу, и мне остается только одно: умереть». — «Истинная любовь всегда отчаивается, — отвечала я. — Но я, дорогой мой Том, внушу вам еще больше надежды завоевать сердце красавицы, когда скажу, что наблюдала за нею сегодня самым внимательным образом и совершенно ясно видела, что в груди ее таится нежное чувство к вам, хотя она сама еще об этом не подозревает».